Проза Александра Солженицына. Опыт прочтения полностью

А как надо было сказать? — я не замужем? я замужем никогда не была?

Невозможно (63).

Политическая тема (ссылка народов) здесь мерцает слабо. Оборот «обрусевшие немцы» заставляет предположить, что Вера Корнильевна не из ссыльных, что оказалась она в столице среднеазиатской республики (не названном прямо, но распознаваемом Ташкенте) естественным образом. (Из дальнейшего следует, что Вера если не родилась здесь, то, по крайней мере, училась в школе.) Напомним, однако, что в начале той же главы «Тревоги врачей» сильно проведен мотив подозрительности по отношению к медикам-инородцам (немцам и евреям, неразличимым для озлобленных и не шибко грамотных представителей «главного народа») — эпизод с шофером МГБ (55). Ср. также в самом начале повести специфический характер вопросов жены Русанова в разговоре со старшей медицинской сестрой:

Конечно, советская барынька и с русской медсестрой разговаривала бы по-хамски, но всё же несколько не так. Мита, почти не возникающая в повествовании, появляется ближе к финалу, в день выписки Русанова. Именно она спешит поделиться с Костоглотовым новостью:

Отвечая на вопрос Костоглотова, лучше ли на родине, куда Мита чает вернуться, чем здесь, она «прошептала»: «Сво-бо-да». Вопросительно-скептическая внутренняя реплика Костоглотова (едва ли автора, но двусмсленность здесь есть): «А верней-то всего — в своём краю надеялась она ещё замуж выйти?» (389) — ничего не меняет[164]. Возможность семейного счастья и домостроительства связана (хоть и не однозначно) с естественным бытием человека — свободой и жизнью на родине. А планирует ли «некрасивая» Мита замужество — бог весть. Красивая Вера Гангарт не планирует — по крайней мере, в начале повести, когда она непроизвольно обманывает Костоглотова.

Здесь читатель оповещается о тайне героини. (Почему невозможно признаться в девичестве? Причины могут быть разные. От трагических до фарсовых.) Разгадке (глава 25-я «Вега», подготовленная главой 24-й «Переливание крови») предшествует проговорка в главе 17-й «Иссык-кульский корень». Вера Корнильевна отвечает на совершенно немедицинский вопрос Костоглотова: «Скажите, как вас в школе звали?» (201). Движение мыслей героя, приведшее к этому вопросу, прямо не описано, но легко реконструируется. Врач находит в тумбочке больного настойку иссык-кульского корня; для него это спасительное средство, для нее — смертельный яд. (Правы оба.) Вера долго уговаривает Костоглотова так или иначе ликвидировать настойку. В конце концов он соглашается: «Шут с ним, с флаконом, не жалко и отдать, дома у него ещё вдесятеро этого аконитума» (200). Герои направляются во двор, дабы вылить зелье. Костоглотову это кажется забавной игрой — особенно из-за того, что Гангарт идет «вполне серьёзно, как бы делать важное дело. Ему стало смешно» (201). Незаметно выстраивается ассоциативный ряд: игра — детство (когда играют серьезно, играют в идеализированных взрослых) — школьное имя (игровая кличка). Невольно (усмешливостью Костоглотов пытается преодолеть уже овладевшую им любовь — но тщетно) не имеющий значения (реплика Веры) вопрос оказывается самым главным.