Шло адажио, потом «Появление фей». (Конечно,
Вега слушала, но не за себя. Она хотела представить, как должен был это адажио слушать с балкона оперного театра вымокший под дождём, распираемый болью, обречённый на смерть и никогда не видавший счастья человек.
Она поставила снова то же.
Психологическая зарисовка обретает символический (мифопоэтический) смысл. Сюжет сказки дается в двух — накладывающихся — вариантах:
Именно сегодня новый законченный смысл приобрела её многолетняя верность.
Почти верность. Можно принять как верность. В главном — верность. (Вспомним «неправду» и «неполную правду» в диалогах с Костоглотовым. —
Но именно теперь она ощутила умершего как мальчика, не как сегодняшнего сверстника, не как мужчину — без этой косной тяжести мужской, в которой только и есть пристанище женщине. Он не видел ни всей войны, ни конца её, ни потом многих тяжёлых лет, он остался юношей с незащищёнными чистыми глазами.
Она легла — и не сразу спала, и не тревожилась, что мало сегодня поспит. А когда заснула, то ещё просыпалась, и виделось ей много снов, что-то уж очень много для одной ночи. И некоторые из них совсем были ни к чему, а некоторые она старалась удержать при себе до утра. (До чаемой «окончательной» встречи с Костоглотовым, которая будет отменена «разляпистым голосом»: «Вот этот лохматый ‹…› — как ночное дежурство, так Зойку, медсестру, тискает!» (299). —
Утром проснулась — и улыбалась.
