Проза Александра Солженицына. Опыт прочтения полностью

Узнав «школьное» имя Веры Гангарт, Олег может уразуметь, что она не замужем, — не более. Да и эту шараду разгадывает он не слету — «Что-то тут не сошлось, но он сейчас не мог понять» (202). После разговора за переливанием крови он узнал в Вере «школьную подругу», понял, как она видит отношения меж мужчинами и женщинами. Но не только деталей — даже общего контура ее судьбы узнать Костоглотову было неоткуда. Их житейское интимное общение прекратилось на следующий день — когда Вере стало известно о ночных свиданиях Костоглотова с Зоей. И даже догадалась, почему у ее больного «слабо выражена реакция на гормонотерапию» (316). В главе 27-й «Что кому интересно» Костоглотов разом теряет Зою, смекнувшую, что «колесу игры» катиться некуда, а риск велик, и Вегу, совершенно не понимая, почему та «не хочет на него даже смотреть» (317). Одновременно же соперницы и простят Костоглотова — перед выпиской обе пригласят его переночевать. Что еще раз доказывает: в «Раковом корпусе» оппозиция «любовь земная — любовь небесная» не абсолютна. «В том ледяном мире, который отформовал, отштамповал Олегову душу, не было такого явления, такого понятия: „нерасчётливая доброта“. И Олег — просто забыл о такой. И теперь ему чем угодно было легче объяснить это приглашение, чем простой добротой» (396). Зря забыл. Потому как «нерасчетливая доброта» (самим Костоглотовым не раз овладевающая) — часть того, что зовется любовью, того, чем люди живы. Но никакого примирения меж Вегой и Костоглотовым до дня расставания не было; уже получив приглашение, он спрашивает: «А за что вы на меня так долго сердились?» (392) — и не получает ответа.

Так почему же Олег уверенно пишет возлюбленной: «Вы полжизни своей закололи, как ягнёнка, — пощадите вторую!» (444)? Он точно достроил судьбу другого человека — что посильно только художнику (Нержину романа «В круге первом»[169]) и любящему (Костоглотову).

Олега и Вегу разделяет его недуг (обусловленный страшным прошлым с неизничтожимым до конца последействием), но не тень погибшего на войне жениха. Пробудивший Вегу-Аврору Костоглотов не самозванец. Он не вытесняет погибшего, но его замещает. Трансформируется не только сюжет «Спящей красавицы», но и странно накладывающийся на него сюжет «Леноры». Героиня баллады Бюргера и ее переложений Жуковского была наказана (и/или осчастливлена) за верность жениху[170]. В повести Солженицына мертвец приходит к невесте, но в ином внешне обличье (он не погиб на войне, а перенес после нее еще и лагерь), которое для Веги не важно — она узнает своего «развитого рядового». Он пришел не для того, чтобы унести невесту в могилу, а для того, чтобы вернуть ее жизни: «…именно теперь она ощутила умершего как мальчика, не как сегодняшнего сверстника, не как мужчину — без этой косной тяжести мужской, в которой только и есть пристанище женщине» (296). Но и в Костоглотове (вопреки его истории, складу, желаниям, поступкам) Вега видит (любит) такого же мальчика. Она перенесла его в страну детства, где браки не заключаются (там в них можно только играть). Перенесла, чтобы, сохраняя в себе дух этой страны, оба они могли жить в той жизни, что им досталась. Порознь. Потому что детство — в отличие от переливаемой крови — не консервируется. Они отказываются друг от друга ради того будущего, которое оба видят открытым для любимого (любимой): «…будущую себя угадать вам не дано» (444) — пишет Костоглотов Веге в день их не-встречи, в их «последний день».

В окончательном тексте «Ракового корпуса» Солженицын снял два коротких последних абзаца, памятных читателям сам- и тамиздата:

Далее следовало:

Доводилось слышать, что писатель убрал концовку, дабы отвести возможный (или даже прозвучавший) вопрос читателей: не умирает ли при начале движения Костоглотов — перемогший войну и лагерь, перебарывающий рак, чувствующий, что «ссылка уже колется, как яичная скорлупа» (447)? Представляется, что и при старом варианте финала, вопрос был не правомочен, и при новом у кого-то все равно может возникнуть. Костоглотов, конечно, не умирает — не зря Солженицын написал, что сапоги его болтались, как мертвые.