На пустынный берег ступил Всеволод, и на миг почудилось ему, будто он слышит голоса своих диких подруг в одежде из мха и водорослей. Он вынес чудесную лодку и водрузил ее среди скал, в красивом уединенном месте, над которым кружили чайки.
И тут из расселины вышла дева удивительной наружности: была она высока ростом, выше даже Всеволода, шея ее была гордой, волосы ярко-белыми и распущенными, и такими густыми, что могли одеть ее как плащом. Она ступала босиком по острым камням, как будто это ничего для нее не означало, и, присмотревшись, Всеволод увидел, что она не вполне касается земли, но как бы немного летит, словно в этой деве не было земного веса. И это показалось Всеволоду весьма странным, поскольку дева обладала широкими плечами и богатыми бедрами и грудью, способной прокормить многих сыновей. От того, что дева как бы приподнималась над землей, она и казалась такой высокой.
Всей одежды на ней была длинная шелковая рубашка. Лицо ее пылало гневом.
– Кто ты такой, что осмелился ступить на берег острова Самсей? – спросила она.
– Я Всеволод, правитель Гардарики, – сказал Всеволод. – Нас принесла сюда буря.
– Что ж, – сказала дева, – мое имя Ландхильд и я не намерена терпеть чужаков на моей земле, так что в недобрый час очутились вы здесь.
– Что ж, Ландхильд, – отвечал Всеволод, – никому не позволено угрожать мне, особенно если я говорю, что явился с миром.
– Когда это такие, как ты, приходили с миром? – вскричала Ландхильд. – Не припомню подобного!
– И в этом ты права, – сказал Всеволод. – Однако не стану же я сражаться с женщиной, одетой в одну только рубашку, ради пустынного острова.
Ландхильд протянула руку, и тотчас некто невидимый вложил ей в руку меч.
– Я уже видел такое, – сказал Всеволод. – Не вынуждай меня биться с тобой, ведь любая рана, нанесенная моим мечом, будет смертельной, и меч этот нельзя убрать в ножны, не убив кого-либо.
– В таком случае, попытайся убить меня, – сказала Ландхильд.
Всеволод отступил на шаг.
– Прошу тебя, давай решим дело миром, – сказал он. – Я запятнаю себя вечным позором, если, одетый в кольчугу, нападу на женщину, чья нагота едва прикрыта рубашкой.
– Рубашка моя такова, – отвечала Ландхильд, – что сталь не берет ее. Она соткана из волос горных эльфов. Давно я хотела найти меч, способный рассечь этот шелк!
– Но тебе не завладеть им, – предупредил Всеволод, – потому что я убью тебя, как бы мне ни хотелось избежать такого исхода.
Вместо ответа Ландхильд громко закричала, подпрыгнула, став еще выше ростом, и набросилась на Всеволода.
Он перехватил меч двумя руками, поднял его над головой, и ослепительный луч сверкнул над островом. Желтое пламя разбежалось по воздуху, как круги по воде, и скалы, и море вокруг запели страшным звенящим голосом.
Всеволод ударил Ландхильд в грудь, и шелковая рубашка распалась на две половины. Хоть и с трудом, но Всеволоду удалось рассечь волшебный шелк, и Ландхильд предстала перед ним обнаженная.
Тогда Всеволод повернулся и описал мечом широкий круг, и тогда из пустого воздуха донесся громкий стон. Там, где только что никого не было, появился горный эльф, тонкий и небольшой ростом; он был размером с десятилетнего ребенка, волосы его были белыми и такими длинными, что волочились за ним по земле, сам же он висел в воздухе, и смертельная рана в его груди изливалась яркой кровью.
Всеволод же убрал меч в ножны, подхватил эльфа на руки и уложил его на камни. Дикая злоба в глазах эльфа сверкнула в последний раз, он безмолвно проклял Всеволода и умер. Ландхильд же сказала:
– Зачем ты убил его?
– Для того, чтобы не убивать тебя.
– Как тебе удалось погубить мою рубашку? Никто не смог бы такое сделать!
– Ты сказала, что сталь не берет этот шелк, но мой меч таков, что рубит сталь как шелк. А это, с другой стороны, означает, что он рубит шелк как сталь. Разрубить же сталь хоть и трудно, но возможно.
– Это правда, – признала Ландхильд. – Мне не раз приходилось убеждаться в этом.
И она посмотрела на стаю чаек, кричавших над тем местом, где Всеволод оставил свою чудесную ладью.
– Отчего так кричат там чайки? – спросила Ландхильд. – Не мертвец ли лежит на берегу?
– Только одна вещь, сделанная двумя карликами, – отвечал Всеволод.
– Не была ли эта вещь некогда живой и не стала ли она мертвой? – снова спросила Ландхильд. – Чайки мои таковы, что любят все мертвое, бывшее прежде живым.
– Некогда была моя ладья деревом, – сказал Всеволод. – Когда карлики срубили его, чтобы сделать ладью, оно умерло. О том ли провещают тебе чайки, мудрая дева?
– Вот как ты со мной заговорил, едва лишь я утратила мою одежду! – отвечала Ландхильд.
– Когда ты была одета, я смотрел лишь на твою шелковую рубашку и гадал, как мне лишить тебя этого покрова, – сказал Всеволод. – Но теперь, когда я вижу тебя целиком, мне очевидна твоя мудрость. Так о чем кричат твои чайки?
– О том, что на этом месте прольется немало крови, – сказала Ландхильд. – Я хочу увидеть твою ладью.
И она пошла туда, где летали чайки, а Всеволод отправился за нею следом.
