«Следующий за Гангы-дабаном наш бивуак был на Бугук-голе, первой речке, встреченной нами от самого Нань-шаня. Один только переход отделял теперь нас от Урги, и под влиянием столь радостной мысли путь 19 октября длился невыносимо долго, в особенности в первой своей половине. Как нарочно, местность здесь холмистая, не открывающая далекого горизонта. Наконец с последнего перевала перед нами раскрылась широкая долина реки Толы, а в глубине этой долины, на белом фойе недавно выпавшего снега, чернелся грязной, безобразной кучей священный монгольский город Урга. Еще два часа черепашьей ходьбы — и вдали замелькало красивое здание нашего консульства. Тут же и быстрая Тола струила свою светлую, еще не замерзшую воду: справа, на горе Ханула, чернел густой, нетронутый лес. Обстановка пустыни круто изменялась. Попадали мы словно в иной мир. Близился конец 19-месячным трудам и многоразличным невзгодам. Родное, европейское чувствовалось уже недалеко. Нетерпение наше росло с каждым шагом; ежеминутно подгонялись усталые лошади и верблюды… Но вот мы наконец и в воротах знакомого дома, видим родные лица, слышим родную речь… Радушная встреча соотечественников, обоюдные расспросы, письма от друзей и родных, теплая комната взамен грязной, холодной юрты, разнообразные яства, чистое белье и платье — все это сразу настолько обновило нас, что прошлое, даже весьма недавнее, казалось грезами обманчивого сна…»
Так закончилось третье путешествие Пржевальского в Центральную Азию.
За все три путешествия Пржевальским было пройдено по труднодоступным и малоизвестным, а нередко и вовсе неизвестным, местностям 22 260 верст, из которых 11 470 верст сняты глазомерной съемкой. Это представляло собой невообразимую ценность для военного ведомства. Кроме того, ежедневно три раза в день на протяжении всех путешествий производились метеорологические наблюдения; иногда измерялась температура почвы и воды; психрометром[121] по временам определялась влажность воздуха. Постоянно велся общий дневник и, по мере возможности, производились этнографические исследования. Но самым большим и драгоценным грузом, который Пржевальский вез на родину, были коллекции растений и животных. Среди них — новые роды и виды, которые с того времени стали называться именем великого путешественника и именами его помощников — «пржевальския тангутская», «тополь Пржевальского», «шиповник Пржвальского», «мытник Пржевальского», «зверобой Пржевальского», «горечавка Пржевальского», «бересклет Пржевальского», «бузульник Пржевальского», «василистник Пржевальского», «лук Пржевальского», «адиантум Роборовского», «недоспелка Роборовского», «лагохилус Роборовского», «монгольский лук», «многокорневой лук», «рябчик Пржевальского», «поползень Эклона», «сурок Роборовского», «ганьсуйский вьюрок» и много других.
Зоологический сбор был передан в музей Императорской Академии наук в Петербурге, гербарий — в Императорский Ботанический сад; небольшая минералогическая коллекция — в геологический кабинет Санкт-Петербургского университета. Часть собранных коллекций, в которых оказалось много новых для науки видов, как животных, так и растительных, была впоследствии описана академиками Максимовичем и Штраухом, профессором Кесслером и самим Пржевальским по его возвращении.
Уже 29 октября 1880 года члены экспедиции ступили на родную землю. А следом пришла слава. В Кяхте, Семипалатинске, Оренбурге и других городах их встречали восторженно, как героев, которыми они, несомненно и являлись. Тем более что слухи о гибели экспедиции доходили и сюда — тем ярче было всеобщее ликование.
«Чествования везде такие, каких я никогда не смел ожидать», — пишет Николай Михайлович.
Приветственные телеграммы сыпались из всех уголков огромной империи. «Сибирский отдел Географического общества приветствует Вас с благополучным возвращением из многотрудного путешествия, гордясь тем, что ему первому выпадает удовольствие лично вас приветствовать и познакомиться c новыми вашими открытиями на пользу географической науки. Присоединяю приветствие и от имени товарищей офицеров Генерального штаба». (Но мы же помним, какие интриги строили эти «друзья» Николаю Михайловичу в связи с его резкими высказываниями о бедственном положении казаков в Уссурийском крае?)
Из Хабаровска, из штаба войск Приморской области телеграфировали: «Ваше возвращение в Россию, огласилось на празднике управления войск. Все присутствующие глубоко радуются вашему возвращению и твердо памятуют, что Приморская область послужила основанием всесветной славы нашего знаменитого путешественника».
