Осенью, по словам местных жителей, отлет происходил в том же направлении. Нетрудно догадаться, что с началом валового прилета уток, к мальчишеской радости нашего героя, начались и каждодневные охоты за ними.
Однако, как быстро шел валовой прилет птиц на Лобноре, так скоро он и окончился. Озеро снова опустело — по крайней мере, по сравнению с февралем. Зато оставшиеся для гнездования птицы начали уже жить весенней жизнью. Чаще слышались голоса уток и гусей, крик чаек, гуканье выпи и писк лысух; в тростниках по вечерам раздавалось звонкое трещание водяного коростеля (пастушки), но и только; других певцов в болотах Лобнора не было.
Погода стояла относительно теплая для этих мест. В полдень термометр в тени поднимался до +13,6°; на рассвете в первой половине месяца температура падала до −15,3°; во второй же половине февраля не понижалась более чем до −10,6°. Небо большей частью было подернуто легкими, слоистыми или перистыми облаками, а в воздухе, словно туман или дым, стояла постоянная пыль. Тарим в своем низовье вскрылся 4 февраля, но лед на озерах стоял до начала марта, хотя уже в последней трети февраля он весь посинел и едва держался. Растительная жизнь, несмотря на прибывавшее тепло, все еще дремала, как и зимой. Только в самых последних числах марта начали кое-где показываться зеленые ростки тростника, да на тогруке потемнели и надулись цветовые почки. Причиной такого позднего пробуждения растительности была страшная сухость воздуха и периодические холода, наступавшие не только по ночам, но и днем во время сильных ветров.
21 марта 1877 года Пржевальский делает в своем дневнике такую запись: «Сегодня окончил все, что нужно было написать о Лобноре, его жителях, пролете птиц и пр. Легко стало на сердце. Все виденное и испытанное сдано в архив — не забудется. Трудна работа писания во время путешествия, но она безусловно необходима; впоследствии уже бледно явится то, что теперь так еще живо в воображении. Окончательно собрались в дорогу. Завтра идем в Курлю и оттуда в Кульджу… Странно! До Кульджи еще тысячу верст, но раз мы повернули в ту сторону, все пройденное прежде, даже далекая Кульджа, вдруг стала как бы ближе наполовину. Так было и в прошлом путешествии».
Конец марта и первые дни апреля были проведены в долине нижнего Тарима, по пути от Лобнора к Тянь-Шаню. К 10 апреля весенний пролет птиц здесь уже окончился.
Помимо безобидных орнитологических и охотничьих занятий, было у Пржевальского и тайное поручение — глазомерная съемка, бесконечно ценная для русских военных. Съемку эту ему, как и прежде, приходилось делать тайно. Впрочем, Пржевальский подозревал, что Заман-бек все же прознал об этом и непременно донесет своему хозяину Якуб-беку.
25 апреля экспедиция возвратилась в город Корла. За один переход от него навстречу был выслан Якуб-беком чиновник. По прибытии экспедицию разместили в прежнем доме, опять взаперти и под караулом. Все это делалось под предлогом защиты и гостеприимства; путешественникам организовали обильное угощение: плов, суп, чай и засахаренные фрукты. На пятый день Николай Михайлович встретился с самим Якуб-беком, владетелем Восточного Туркестана. Это был маленький толстый человек 56 лет с черной бородой, уже изрядно поседевшей.
«Последний принял нас ласково, по крайней мере, наружно, и все время аудиенции, продолжавшейся около часа, не переставал уверять в своем расположении к русским вообще, а ко мне лично в особенности. Однако факты показывали противное. Через несколько дней после свидания нас, также под караулом, проводили за Хайду-гол и при расставании не устыдились попросить расписку в том, что мы остались всем довольны во время своего пребывания в пределах Джитышара».
Пржевальский подарил Якуб-беку и его приближенным три ружья: двухствольный штуцер американской системы, магазинный штуцер «Henry Martin» на 17 выстрелов (и 200 патронов к нему) и ружье Бердана с тремя сотнями патронов; Заман-беку он подарил свой старый штуцер Ланкастера, с которым проходил всю прошлую экспедицию. Еще пришлось подарить револьвер Кольта правителю Корлы, нейзильберное зеркало и бинокль секретарю Бадаулета.
Несмотря на обильное угощение и ежедневный утренний дастархан (что-то вроде тогдашнего шведского стола), Пржевальского и его товарищей не устраивало положение взаперти. А потому уже 30 апреля в сопровождении неизменного Заман-бека экспедиция выдвинулась из Курли.
