Не помня себя, Исбэль всучила ребенка удивленному Родрику и поглядела на вывалянного в грязи мужика: мелкий, худой и с помятым лицом, видимо, никогда не знавшим трезвости. Он был грязен еще до того, как проехался по весенней распутице Кричащих Сусликов. Его подняли два стражника, небрежно тряхнув, будто надеясь очистить перед королевой, но грязь, конечно же, никуда не делась. Он оказался прямо перед Исбэль – в его глазах блеснуло понимание только в момент, когда он увидел меч у себя над головой.
– Где ты это услышал? – строго спросила у него Исбэль.
Мужик выгуливал глаза, не зная куда посмотреть, стража крепко схватила его челюсть и повернула в сторону Исбэль, по его телу шла дрожь, несвязный язык зашевелился во рту:
– Все… болтают…
– Все? – удивилась Исбэль, а потом повернула голову в сторону толпившихся селян.
Она оставила и испуганного мужика, и бешеного Реборна, и скалящуюся Герду, встала напротив людей и оглянула всех – справа налево, в глазах их появился страх.
– Вы думаете так же, как этот человек? – громко спросила она их, но в ответ получила только затравленное молчание. Бабы отгоняли хныкающую ребятню, кое-кто прятался за спинами более смелых, но их было так много, что начала пятиться вся толпа, – Значит, так вы отвечаете на мою любовь? Пшеничная вдова никогда не родит дитя, никогда не станет матерью! Так вы думаете?! Разносите гнусную клевету – в ней нет ни капли правды! Или королева знает менее, чем этот мужчина?! Отвечайте!
– Отвечайте, когда королева спрашивает! – взревел Родрик и вынул меч из ножен. Исбэль не двинулась с места.
Толпа вздрогнула, охнула. Вперед вывалился старейшина. Споткнувшись, он чуть не упал:
– Не слушайте его! Он пьяница и дурак! – тяжело дыша, выпалил он, на вид ему не исполнилось даже весен тридцать. На нем был серый кафтан и рубаха, подпоясанная вышитым кушаком. Старейшина, несмотря на возраст, был абсолютно сед, Исбэль не помнила, был ли он таков в начале их визита, – Тупица даже имени-то своего не помнит, жрет брагу, днями не просыхает, – выдохнул он.
– Да! Да! – начали ему поддакивать отовсюду, – Нагонит с лисичек бормотуху и хлещет без продыху! – тут подключились визгливые бабы, в воздухе затряслись кулаки, – Совсем ум растерял, скотина!
– Вы допустили, чтобы просочилась гадкая ложь. Оскорбила короля и королеву, осквернила этот день. В этом есть и ваша вина, – громко говорила Исбэль, а ее волосы начинали гореть, – Но я не хочу смерти в пшеничный день! Поэтому молю короля о пощаде. Молите и вы.
Реборн подошел ближе, и его взгляд был похож на заточенную сталь. Вот он – голос народа: уста дурака и пьяницы не знают страха, поэтому говорят только правду.
– Пощадите дурака! – крикнул старейшина, двинувшись вперед. Ноги его увязли в грязи, и он не удержал равновесие, запнулся ногу о ногу и полетел на короля.
Реборн встретил его размашистой оплеухой. Старейшина отлетел и уткнулся лицом в грязь. Послышались робкие смешки, очень быстро переросшие в откровенный хохот. Кажется, все мгновенно забыли, что только что намечалась казнь. Подняв лицо с налипшими комьями грязи и немного куриным пометом, деревенскому главе ничего не оставалось, кроме как обескураженно хихикнуть.
– Отрезать ему язык, чтобы не болтал всякое! – крикнул кто-то из толпы и тут же затих. Старейшина вздрогнул, не поняв, про кого это, – Да! – тут же подхватил кто-то оживленно, – Отрезать язык! – послышалось радостное отовсюду, – Он ему все равно не нужен! Бражку пить можно и без него!
– Родрик, – позвал Реборн, и начальник стражи снова схватил мужичка, не живого, ни мертвого, уже давшего хорошенько в штаны.
Охотник на слова перекочевал из рук в руки и повис в железной хватке северянина, словно щенок:
– Отлично, – холодно сказал Реборн, – Пусть сделают это сами, – и бросил мужика в толпу.
На него тут же навалились, кто-то заехал болтуну кулаком под глаз, кто-то рванул за штанину, и та отлетела. Деревенский кузнец, доселе возвышавшийся над толпой, почти ростом с Беккета, куда-то испарился, на удивление быстро вернувшись с щипцами и калеными ножницами.
Герда неистово лаяла, не слушая ничьих команд, кроме хозяйских, но хозяин ее упорно молчал. Лютый, лениво протрусивший к сельской заварушке, присел рядом с Реборном и зевнул так широко, что стали видны все его клыки – белые, острые как кинжалы. Пасть захлопнулась. Реборн пустил пальцы в холку Лютого, крепко сжав в кулак шерсть своего любимого пса. Тот оставался сонливо спокоен, совсем никак не среагировав, хоть шерсть его и натянулась до острой боли. Лорда Лонгривера обмахивали его пажи, тому поплохело еще в самом начале.
Толпа расступилась, старейшина бросил наземь пень. Его пнули, тот взлетел и встал как надо. Мужики держали пьяницу, начавшего брыкаться:
– Тихо, дурень! Не язык так жизнь, благодари короля, что башку твою дурную на плечах оставил, – кричал ему кто-то, но мужик не слышал, только с ужасом наблюдал, как к нему приближаются каленые ножницы. Блэквудская сталь их была красна, но уже начала остывать, с нее струился пар.