Лорд Раймонд Лонгривер сопровождал их на протяжении всего похода. Процессия посетила уже пять деревень, и впереди оставалось столько же. Вислоокая, Хитрые жопки, Большой Каплун, Шиповая и Октохерб – все они насчитывали не более пятнадцати домов, в Кримгофе кустилось целых пятьдесят. Как хорошо, думала Исбэль, что здесь не побывала армия Блэквудов. Им доводилось заглядывать в земли, где прошлись вражеские мечи – ничего, кроме страха и ненависти в глазах уцелевших они не увидели. Разве мешок пшеницы может повернуть время вспять? Действительно капля в море, сейчас в каждой деревне, каждом доме поселилась нужда. Война – не засуха, она не боится грозовых туч с моря, она опустошает погреба в одночасье и сжигает соломенные дома. Удачлив тот, кому посчастливилось сохранить хотя бы собственную жизнь. Некоторые деревни они проезжали мимо – те были сожжены дотла, и все происходящее больше напоминало кровавый фарс. Некоторые совсем опустели, словно женское лоно после разрешения от бремени: обоз встречал нагруженных скарбом путников, уставших мамок с кричащими детьми на спинах и мужиков с орущими баранами на привязи, все они шли в поисках лучшей жизни – в столицы, где честь разменяли по цене хлеба.
Реборн не хотел делать большой крюк, половина армии и львиная доля оставшейся пшеницы осталась в поместье лорда Лонгривера, неудивительно, что тот сильно нервничал.
– Скажите, как там моя жена? – спросил он Исбэль тотчас, как прошла официальная часть и герольд, наконец, успокоился.
Лорд отправил леди Кастелиану с дочерью в Шахматный замок, когда началась война. Он был уверен, что там будет безопасней. Он ошибся.
– Они прибывают в добром здравии, – соврала ли Исбэль? Наверное, все-таки не до конца: о положении леди Кастелианы она предпочла умолчать, странно, что жена лорда Лонгривера смогла понести в столь почтенном возрасте, скорее, это должна была сделать ее дочь, но та оказалась более удачлива.
– Херу все равно, насколько стара щель, если он уже встал, – леди Кастелиана передавала в уши Исбэль гнусности, что слышала от вражеской армии при штурме замка и собственного тела.
– Напяль на Карла такое платье, ты бы и его потоптал, – смеялся над соратником щербатый пехотинец, но тот его уже не слушал.
Кастелиана плакала на руках Исбэль, а та думала, что во всем виновата ее красота – даже в свои пятьдесят она отличалась худобой и еще не растеряла остатки былого изящества.
В Кримгофе царила скука. Название деревни переводилось как «кричащий суслик», но ни одного суслика по дороге не встретилось. Солдаты отирали пятки от грязи, служанки уныло сидели на телегах и болтали ножками, в них кидали мелкие цветы пара молодых пажей. Желтые колокольчики расцветали одними из первых, их головы сами отлетали от мясистых стеблей – для букетов такие вряд ли бы сгодились. Солнце стояло высоко, полуденное спокойствие призывало сон, словно шаман, никогда не берущий деньги за свои услуги. По-весеннему сельскую безмятежность нарушали только привычное любопытство местных и редкий лай собак, но без особого энтузиазма. Разгружали мешки с пшеницей, таскали их в дома.
– Тише, Герда, что за дурная сука, – посетовал Хуберт, рыцарь в вороненом, сплевывая еловую почку – елей да кедров здесь встречалось на каждом шагу, – Зачем разевать пасть, если не о чем лаять?
– То же самое я однажды сказал своей жене, а она меня сковородой огрела, – зевая, ответил Уилл – немолодой солдат с красным лицом, ему удалось вызвать ленивые смешки. Лютый, пес, лежавший рядом с Гердой, даже не проснулся.
– А ты знаешь, Уилл, сковородка сейчас бы не помешала, – ответил Хуберт, почесывая переносицу через открытое забрало, – В двух милях отсюда я заметил хорошее болото, видели, как у дороги росли турмалиновые грузди? Эх, набрать бы на обратном, знатная получилась бы прожарка.
– Я бы посмотрел, как далеко ты серишь, – усмехнулся Кальвин, другой рыцарь в вороненом, переносица его была перерублена и срослась очень некрасиво, – Это не Глаэкор, Хуберт, здесь жалят даже яблочки. Ты съешь грибочки, а они тебя.
– Ничего, желудок у меня сильный.
– Скажи это Голготу, у него кишки-то покрепче твоих будут, – возразил Кальвин, – Раньше вот два бутыля медовухи за раз и хоть бы хны. А щас два дня с ведра не слазит.
– Из-за грибочков?
– А ты думал, чего он на постоялых остался?
Раздался дружный хохот.
– Тогда не меня надо смотреть, – сказал Хуберт, – Кого покрупнее.
– Это кого? – заинтересованно прищурился Кальвин.
– А хоть бы и Глухое Ведро? – расплылся в беззубой улыбке Хуберт, половину верхних ему выбили инаркхи еще на подступах к Глаэкору.
Кальвин без труда выцепил взглядом высокого Беккета из толпы селян впереди. Он был как всегда огромен и как всегда начеку – периодическая глухота заставляла чувствовать слова затылком. Глухое Ведро хоть и не был силен умом, но опасность чуял за милю, а после вчерашней тренировки еще и отлично слышал.
– Да… с него должно больше выйти, чем с Голгота, ведра три, не меньше, – в Кальвине вспыхнул азарт.