Нервные процессы, обусловливающие воображение. Большинство авторов-медиков утверждают, что нервные процессы, лежащие в основе воображения, локализуются не в тех частях мозга, которые обусловливают восприятие соответствующих внешних впечатлений. Но можно дать более простое объяснение этим фактам, предположив, что процессы, обусловливающие и воспроизведение, и восприятие ощущений, совершаются в тех же нервных путях. Воспроизведенные образы всегда возникают при помощи ассоциации; они всегда бывают «внушены» каким-нибудь воспринятым ранее ощущением. Ассоциации же (во всяком случае) обусловлены токами, проходящими от одного центра мозговой коры к другому. Если мы теперь предположим, что проходящие внутри коры токи не могут вызывать в нервных клетках такие сильные разряды, какие там производятся токами, идущими от внешних органов чувств, то не возникнет никакой надобности приписывать различную локализацию физиологическим центрам восприятия и воспроизведения, чтобы объяснить психологическое различие между теми и другими. Сильному нервному разряду соответствует живой характер непосредственного чувственного впечатления, слабому – бледность воспроизведенного, не имеющего объективной реальности образа.
Если мы допустим, что ощущение и воображение обусловлены деятельностью тех же частей мозговой коры, то легко усмотреть очень хорошее телеологическое основание для обособленности процессов восприятия и воображения и для того факта, что процессы, указывающие сознанию на наличность некоторой объективной реальности, при нормальном состоянии мозга возникают только при посредстве токов, идущих от периферии, а не от соседних частей мозговой коры. Короче говоря, мы здесь можем видеть, почему чувственные процессы должны быть обособлены от всех нормальных процессов воспроизведения, как бы последние ни были интенсивны. Мюнстерберг справедливо замечает по этому поводу:
«Если бы мы не обладали таким специфическим распределением физиологических процессов восприятия и воспроизведения, то не были бы в состоянии приспосабливать наши действия к окружающим явлениям внешнего мира, не имея возможности отличать действительность от фантазии, наше поведение было бы нецелесообразным, бессмысленным и мы не могли бы жить».
Иногда, в виде исключения, под влиянием одного только центрального возбуждения происходит нервный разряд, превышающий своей интенсивностью обычную норму. В очень слабых, едва заметных зрительных и слуховых впечатлениях восприятие и воспроизведение с трудом различимы. Ночью, прислушиваясь к очень слабому бою отдаленных часов, мы мысленно воспроизводим и звук, и ритм боя, так что иногда трудно сказать, был ли последний удар реальным звуком или он продукт нашего воображения. Когда ребенок кричит в отдаленной части дома, то также часто не знаешь, продолжается ли крик в действительности или звучит только в нашем воображении. Некоторые скрипачи пользуются этим свойством слабых звуков в пьесах, оканчивающихся постепенным замиранием звука (diminuendo). Достигнув pianissimo в последней ноте, они, по-видимому, продолжают вести смычок, как бы продолжая тянуть звук, но на самом деле не касаются струны. Слушатель же дополняет воображением последний звук, подмечая в нем оттенок, более слабый, чем скрипичное pianissimo. Зрительные и слуховые галлюцинации – другой пример подобных явлений, которые будут рассмотрены в следующей главе. В заключение упомяну об одном до сих пор еще не объясненном факте: многие наблюдатели (Мейер, Фере, Скотт и Шмидт, занимающийся под моим руководством студент) заметили, что созерцание воспроизведенных образов сопровождается появлением отрицательных зрительных следов, как будто сама сетчатка утомляется зрительным воспроизведением.
