«С помощью бога я удержался на ногах, когда четыре француза пытались повалить меня. Чувствуя, что француз, державший меня за середину тела, начинает меня одолевать, я сказал мальчику, который вместе со мной попал в плен: „Обойди кругом нактоуза (деревянный ящик, в котором хранится компас) и сбрось на пол того, который висит у меня на спине“. Тогда мальчик нанес ему удар по голове, от которого он упал. Я стал искать глазами свайку или что-нибудь другое, чем бы я мог ударить их. Но, не видя ничего подходящего, я сказал: „Господи, научи, что мне делать“. В это время, бросив взгляд налево, я увидел висячую свайку, высвободил свою правую руку, схватил ее и ударил ею четыре раза по голове человека, державшего мою левую руку, с такой силой, что свайка на четверть дюйма вошла в его череп. (Затем один из французов вырвал у него из рук эту свайку.) Но да будет благословенна милость бога! — он или выронил из рук свайку, или бросил ее, и в это время всемогущий бог даровал мне силу схватить одного из французов и с силой стукнуть его голову о голову другого француза. Затем, бросив вокруг себя взгляд и не видя ничего, чем бы я мог ударить их, я сказал: „Господи, что мне теперь делать?“ Тогда богу было благоугодно напомнить мне о ноже, лежавшем у меня в кармане, и, хотя оба француза держали мою правую руку, всемогущий бог настолько укрепил меня, что я всунул свою правую руку в правый карман, вытащил оттуда нож в ножнах… зажал его между ног и высвободил из ножен; этим ножом ударил в шею человека, обернувшегося ко мне спиной, после чего он упал и уже больше не двигался…»
Но ведь французы, небось, тоже молились о своей победе!
— Господи боже наш, помоги нам разнести их солдат снарядами в кровавые клочья; помоги нам усеять их цветущие поля бездыханными трупами их патриотов; помоги нам заглушить грохот орудий криками их раненых, корчащихся от боли; помоги нам ураганом огня сровнять с землей их скромные жилища; помоги нам истерзать безутешным горем сердца их невинных вдов; помоги нам лишить их друзей и крова, чтобы бродили они вместе с малыми детьми по бесплодным равнинам своей опустошенной страны, в лохмотьях, мучимые жаждой и голодом, летом — палимые солнцем, зимой — дрожащие от ледяного ветра, вконец отчаявшиеся, тщетно умоляющие тебя разверзнуть перед ними двери могилы, чтобы они могли обрести покой; ради нас, кто поклоняется тебе, о господи, развей в прах их надежды, сгуби их жизнь, продли их горестные скитания, утяжели их шаг, окропи их путь слезами, обагри белый снег кровью их израненных ног! С любовью и верой мы молим об этом того, кто есть источник любви, верный друг и прибежище для всех страждущих, ищущих его помощи со смиренным сердцем и покаянной душой. Аминь.
Нельзя не согласиться с Марком Твеном, который воспроизвел эту молитву бравых вояк, что она как нельзя более точно соответствует мысленной просьбе:
— Даруй нам победу, господи боже наш!
Хорошо знал Марк Твен психологию своих соотечественников. Ведь и сейчас, более чем через 60 лет после того, как эта молитва была написана, она вполне современна для американских агрессоров.
Анатоль Франс, блестящий писатель-гуманист и страстный борец с религией, отлично показал в новелле «Жонглер богоматери» еще один тип молитвы. Вот несколько фрагментов из нее.
«…Во времена короля Людовика жил во Франции бедный жонглер по имени Барнабе, уроженец Компьеня, который странствовал по городам, показывая удивительные фокусы… В монастыре, куда он был принят, все соревновались в служении святой деве, и каждый посильно посвящал ей талант, дарованный ему богом…
…При виде такого соревнования славословия и такой богатой жатвы деяний Барнабе сокрушался о своей несмышлености и невежестве.
— Увы, — вздыхал он, — прогуливаясь в одиночестве по чахлому монастырскому садику, — как я несчастен, что не могу, подобно братьям моим, достойно прославить святую богоматерь, которой я посвятил всю нежность своего сердца. Увы! Увы! Пресвятая дева и госпожа моя, я человек грубый и неотесанный и не могу служить вам ни назидательными проповедями, ни трактатами, построенными по всем правилам, ни прекрасными картинами, ни тщательно выточенными фигурками, ни размеренными и равностопными стихами. Увы, я ничего не умею!..
И вот в одно прекрасное утро он вдруг проснулся полный радости, поспешил в часовню и пробыл там в совершенном одиночестве больше часа. После обеденной трапезы он вновь вернулся туда.
С этих пор он каждый день шел в часовню, когда она была пуста, и проводил там почти все время, которое другие монахи посвящали искусству и ремеслу, и больше он не грустил и не вздыхал.
…Настоятель, в чьи обязанности входит все знать о поведении своих монахов, решил понаблюдать за Барнабе во время его исчезновения. Однажды, когда жонглер, как обычно, заперся в часовне, настоятель с двумя старейшими монахами стал подсматривать в дверные щели за тем, что происходило внутри.
