Мне приводили пример молодого человека, который лучшую часть своего времени проводит в вычислении часа прихода и отхода поездов железной дороги на всех станциях земного шара. Он наделяет железными дорогами даже те страны, где их нет, и по-своему составляет расписание этих воображаемых поездов. Он составляет очень сложные указатели на громадных страницах, проводит кривые, согласует поезда в узловых пунктах. В остальном это очень интеллигентный человек.
Другая форма idees fixes состоит в задавании бесконечных вопросов по поводу абстрактной задачи, которую сами больные признают неразрешимой. Немцы называют ее Grubelsucht, англичане — «метафизической манией». Присущая ей вопросительная форма подала повод назвать ее Fragetrieb. Один человек, наблюдения над которым описаны Гризингером, не мог слышать слова «прекрасный», не ставя целого неопределенно-длинного ряда неразрешимых вопросов относительно самых туманных задач эстетики. Слово «бытие» заставляло его пускаться в метафизику. Этот больной, очень образованный, говорил в своей исповеди:
«Я подтачиваю свое здоровье, обдумывая постоянно задачи, которые никогда не будут разрешены человеческим разумом, но которые, несмотря на самое энергичное сопротивление с моей стороны, осаждают меня, не давая покоя. Течение моих мыслей непрерывно… Это метафизическое размышление не может быть естественно, потому что оно безостановочно… Всякий раз, когда ко мне возвращаются эти идеи, я стараюсь прогнать их и убеждаю себя следовать естественному течению мыслей, не запутывая своего мозга в туманных аргументах или в обдумывании отвлеченных и неразрешимых вещей. Тем не менее я не могу спастись от беспрерывного импульса, терзающего мой ум, от неизменного и неотступного стремления, преследующего меня и не дающего ни минуты покоя»[64].
Вследствие свойственного ему чисто умственного характера я приведу последний пример idees fixes, сообщенный Тамбурини:
