Тишину, последовавшую за моим вопросом, нарушила испанская речь: девушка за соседним столиком старалась убедить в чем-то своего пожилого спутника, но он лишь скептически улыбался, покачивая головой. Наконец Дина сочла нужным, по-прежнему не глядя в мою сторону, отозваться:
– Ты садист, да? Тебе нравится мучить людей?
– Прости! – Какое все же неловкое чувство, когда ты уже перешел грань, отделяющую бестактность от жестокости, и единственное, что остается, – просить прощения за необдуманно высказанные слова. Был ли я вправе задавать настолько личные вопросы девочке, не так давно потерявшей мать и теперь мучительно пытавшейся наладить отношения с отцом, которого она почти не знала в сознательном возрасте?
– Прости! – еще раз повторил я, понимая, что одного этого слова недостаточно.
Но Дина рассудила иначе и, придвинувшись поближе, поинтересовалась так тихо, что я едва услышал ее:
– Хочешь, чтобы я рассказала о маме? Или тебе это не интересно?
– Интересно. Какой она была?
– Очень хорошей.
– Расскажи подробнее, – улыбнулся я. – Двух слов мало.
– Хорошо. Мне еще не приходилось ни с кем о ней говорить, но я попробую. Мама вышла за папу замуж в самом конце восьмидесятых, он очень долго ее добивался. До этого два года она не испытывала к нему никаких чувств, но однажды все изменилось. Они случайно встретились на улице и, поговорив несколько минут, разошлись. Папа, прощаясь, пообещал, что позвонит на следующий день, а назавтра мама поймала себя на мысли, что сидит и как дура ждет звонка – так она сама мне сказала. Мама толком не могла объяснить, как получилось, что она влюбилась, но думаю, все дело в том, что папа всегда добивается своего.
– Таким людям можно только позавидовать.
Надеюсь, Дина не уловила иронию в моем голосе: ее отец не вызывал у меня особой симпатии, но, в конце концов, родителей не выбирают.
– Я родилась в очень трудные годы, маме не платили зарплату, а папа занялся бизнесом, но очень неудачно. Насколько мне известно, мы жили на грани нищеты, и с моим появлением на свет проблем в семье прибавилось. А потом папа начал новое дело, и оно приносило неплохую прибыль, но мама была не очень довольна. Ей не нравились люди, окружавшие папу, и из-за этого они постоянно ссорились. Он объяснял ей, что занимается всеми этими рискованными вещами только потому, что хочет, чтобы мы с мамой жили в достатке, а она отвечала, что предпочитает спокойно спать по ночам.
– Откуда тебе все это известно? – поинтересовался я. – Ты ведь была тогда совсем маленькой.
– Со слов тети, в основном. И с мамой у меня тоже была очень серьезная беседа, когда она уже болела. Она понимала, что мне придется находить с отцом общий язык, ведь после нее он – самый родной для меня человек.
– Похоже, мама твоя была очень мудрой женщиной.
– Хорошо, что ты это понимаешь.
Дина положила ладонь на запястье моей правой руки, покоившейся на столешнице, и этот жест заставил вспомнить, как всего лишь час назад посетители другого ресторана разразились аплодисментами, наблюдая похожую картину, но только тогда мои мышцы сводило от напряжения, а сейчас по ним тек медленный теплый ток полного расслабления.
– Когда мама узнала, что умрет, она помирилась с папой. Он всегда этого хотел. К тому времени у него было уже много денег, и маму сразу поместили в «кремлевку». Папа приходил к ней почти каждый день.
– А ты?
– Всего несколько раз. Меня не пускали. Папа говорил, что это его долг – быть с ней до конца.
Я впервые почувствовал уважение к отцу Дины – человеку, пытавшемуся загладить вину перед женщиной, с которой он не жил с десяток лет, но так и не смог научиться считать ее посторонней. Наташенька, а как у нас-то с тобой обстоят дела, сколько еще отпущено встреч нам, и сохранишь ли ты в сердце своем чувство к любимому человеку так, как сохранил его незнакомый мне Борис Аркадьевич? До чего же я соскучился по тебе, милая! Как не хватает тебя здесь, в этом ресторанчике, и как было бы здорово, если бы сидела сейчас со мной не взбалмошная юная особа с непростыми своими семейными проблемами, а ты, любимая моя женщина! Увидеть бы тебя, милая! Увидеть да обнять, пропажа моя ненаглядная!
– Но только на самом деле все было совсем не так, – продолжила Дина. – Тетка потом проговорилась, что мама сама не захотела меня видеть. Как можно не хотеть видеть самого родного человека?! Я ведь ее дочь! Вот ты бы как поступил?
Ее пальцы неосознанно сдавили мое запястье; ощутив невольное мое напряжение, девочка отодвинула руку и, устыдившись собственной неловкости, извинилась:
– Прости, я нечаянно!
– Ничего! – отозвался я как можно мягче. – А вот поступил бы я на месте твоей мамы точно так же, как и она.
– Почему? – Потемневшие глаза Дины настойчиво пытались заглянуть куда-то глубоко-глубоко, в самую сердцевину моей души, но я не думаю, что там можно было что-то разглядеть.
– Правда не в том, что мама не хотела тебя видеть. Главное, она не хотела, чтобы ты видела ее. Как еще мать может защитить своего ребенка от психической травмы?
