…закусывая обжаренными с аджикой куриными ножками. И тяжёлый, маслянистый на ощупь, пистолет подмышкой… и ремешки натирают плечи… и нет нижнего белья.
Господи,
Умерла, если верить Илье…
— …переход! — с глупой торжественностью говорит основательно опьяневший Илья. — Переход из жизни в смерть. И мы в нём застряли. Застряли к х…ям собачьим.
Он тупо смотрит на огонь. Сигарета из его пальцев выпадает и катится по едва заметному наклону бетонной поверхности к костерку.
Мёрси поднимает лицо к небу. Неба нет. Есть стена дома, косо уходящая вверх, в отвратительную муть. Мёрси чувствует, как слезинки скатываются по вискам куда-то, мимо ушей, к нежной шее… и за ними ещё и ещё…
Ей хотелось умереть.
Но не так, как сейчас… а чтобы рай…
Илья ошибается, правда? Он ошибается! Я никогда раньше не молилась… я никогда раньше не молилась! Я никогда раньше не видела, как покойник с распухшей мошонкой и окровавленным пенисом бредёт по коридору. Я никогда раньше не разговаривала с людьми с вывороченными ногами и руками. Я никогда раньше не говорила с ненормальными!!!
Я
Что же ты делаешь со мной? Мне же всего семнадцать лет!
Мне всего
И вдруг она вспомнила. Бабушка Брюли рассказывала ей, как в 1941 году осколок бомбы попал в живот её тёти. Они уходили из Киева по дороге, разбитой бесчисленными ногами и колёсами. Натерпевшаяся лиха ещё в гражданку, тётка закутала Наточку в грязную шаль и размазала ей и себе грязь по лицам. Нельзя было быть молодыми и красивыми среди уходящих из города обезумевших толп… ни своим нельзя показаться красивыми, ни чужим.
«Своим?!»
«Да, девушки… своим тем более. Изнасилуют и тут же в кустах пристрелят… а то и штыком приколют, чтобы втихую. Война, она всё спишет — так уже тогда говорили».
Красавице тётке осколок вошёл прямо в живот, чуть выше пупка. Наточка ревела, просила проходящих людей помочь. Кто-то сунул ей в руки сатиновую рубашку. Натка пыталась прижимать вываливающиеся внутренности тёти Нади этой рубашкой…
Потом она ждала полтора дня. Она и какая-то обессилившая и брошенная своими старушонка. Тётя Надя умирала трудно. «Молодая была, здоровая. Вот и не отходила душа!»
А потом Натка с чужой бабушкой тащили раздувшееся и почерневшее тело к рытвине с засохшей грязью на дне… и засыпали тело, ковыряя землю всем, что подвернулось под руку. Натка справилась. Она слушала, как бормочет молитвы чужая бабушка и чувствовала, что безумно устала… и что всё вокруг сошло с ума и стало грязным, жестоким и страшным.
«Конец Света настал!» — торжественно сказала чужая бабушка, крестясь и моргая подслеповатыми глазками…
Натка… она справилась. Натка не сошла с ума и выжила. Она выросла и родила четверых детей.
И ей было девять лет.
Мёрси передёрнуло.
Девять лет!
Наверное, это воспоминание и был ответом на её молитву.
Откуда он появился? И он —
Он в меру спортивный на вид. Из-под дурацкой бейсболки торчат рыжевато-русые волосы. Спокойные серо-зеленые глаза… как и у неё, у Анны. Ему лет двадцать, не больше… и он очень на кого-то похож.
— Ну что, Аннушка, загрустила?
— Да так… вспомнилось разное…
— А что же вспомнилось, Аннушка? Прежняя жизнь? Дом,
Сумерки густеют. Анна никак не может отчетливо увидеть его лицо.
— За сына волнуюсь… ты чем-то похож на него…
— На него, на Вовку, или на тебя, Аннушка? — Отблеск костра выхватывает гладко выбритую щёку. — С ним всё в порядке, не волнуйся. Он ещё даже не заметил твоего отсутствия.
— Правда?
…
Анна проглотила вязкую слюну:
— Да, вот, думаю, чем я так плоха, что здесь очутилась? И что это за место?
— Да, конечно! И ты знаешь, Аннушка, — молодой мужчина усмехается. — И почему же это ты плоха? Не-е-ет, ты замечательный человек! Тебя все любят. Вспомни…
…
Анне казалось, что кто-то у неё в голове ровным голосом читает её характеристику… пусть! Но её кольнула едва уловимая насмешка… чуть пафосная интонация… словно кто-то зачитывает приветственный адрес уходящей на пенсию начальнице.
