Я знала, что он обо мне беспокоится, и все же меня терзало чувство, будто я в чем-то провинилась.
— В переходном возрасте может наступить ухудшение, — объяснял доктор Котари, выписывая рецепт на новое лекарство, у которого меньше побочных эффектов. — А все из-за гормональной бури. Приступы могут начаться даже у тех, у кого их раньше не было.
Доктора Котари я знала с детства. Я сидела у него в кабинете с мамой, когда она пожаловалась на уплотнение в груди; скорее всего, пустяки, сказала она, но все же разумней будет проверить.
Это ведь тоже из-за гормонов?
Хотела у него спросить, но он уже выдал отцу рецепт и поднялся из-за стола, чтобы нас проводить.
На обратном пути мы зашли в лавку мистера Пэрри за ветчиной на бутерброды.
— Нил! — воскликнул он, увидев отца, который месяцами к нему не заглядывал. — Ну как вы там?
— Ничего, ничего, — отозвался отец. — Двести граммов нарезки, пожалуйста.
Мистер Пэрри поймал мой взгляд, подмигнул:
— Не мешало бы тебя подкормить. — И протянул мне ломтик любительской колбасы.
— Нет, спасибо, — ответила я.
На следующий день я в первый раз убирала у миссис Прайс. На мой стук не ответили, и я обошла дом кругом — миссис Прайс в толстых перчатках пропалывала альпийскую горку с кактусами.
— Заходи, дорогая, заходи.
Она повела меня в дом и попросила начать с кухни, хоть на первый взгляд там все было чисто.
— Что-то я разленилась, увы. — И она указала на брызги масла вокруг конфорок, на копоть в духовке. Дверца холодильника и выключатели были захватаны, потолок засижен мухами. Чем больше я смотрела, тем больше замечала.
Миссис Прайс стояла рядом, опершись о дверной косяк, и потягивала из пластиковой бутылочки диетический молочный коктейль. Она сказала:
— Смотрю я на тебя, Джастина, — и вспоминаю себя в детстве. Такая же любопытная, жадная до знаний, такая же бесстрашная.
— Никакая я не бесстрашная, — возразила я.
— Зато выглядишь бесстрашной, это уже полдела. — Она улыбнулась. — Чего же ты боишься, лапочка?
Окунув губку в мыльную воду, я принялась оттирать электрочайник.
— Потерять кого-то, — призналась я. — Кого-то еще.
Миссис Прайс кивнула:
— Мне это тоже знакомо.
Вскоре она ушла проверять тетради. Если что, я в кабинете, сказала она.
Я забежала в бельевую комнату, вылила в раковину грязную воду — почти черную — и вернулась на кухню мыть пол. Проходя мимо гостиной, на краю диванной ниши увидела сумочку миссис Прайс. Окинула взглядом коридор: дверь в кабинет закрыта.
В сумочке оказался все тот же блокнот с тем же красным карандашиком, тот же бумажник и расческа. Пузырек, где тихонько перекатывались мамины таблетки. От кожи шел звериный душок, под моими пальцами бугрились тисненые узоры: крокодиловая кожа, змеиная чешуя. Издалека несся упорный собачий лай, вселяя смутную тревогу. А в кармашке на молнии вместе с крохотным зеркальцем лежала та самая ручка с парома.
— Джастина! — позвала миссис Прайс. — Что ты там делаешь?
Я резко обернулась, зажав в кулаке ручку. Сколько уже она тут стоит, наблюдает за мной?
— Простите меня, простите! — выпалила я. Голова немного кружилась — наверное, от новых таблеток.
С озадаченной улыбкой миссис Прайс поманила меня в мягкую розовую диванную нишу.
— Что все это значит, милая? — спросила она.
И слова полились сами собой: как я увидела у нее в сумке ручку, когда мы ходили в магазин белья, как я про все рассказала Эми, как снова искала ручку в классе и не нашла — и решила, что мне показалось, — а сейчас вот она, тут как тут.
— Но объясни, — потребовала миссис Прайс, — чем тебе так дорога именно эта ручка?
Я часто заморгала.
— Мама подарила. А потом кто-то взял.
Миссис Прайс глубоко вздохнула, прикрыла на миг глаза.
— Ах, лапочка ты моя! — сказала она. — Должно быть, извелась вся от беспокойства? Бедный ты котик! — Она придвинулась поближе, положила руку мне на колено. — Знаешь, Джастина, куда я ездила летом?
— Нет, — ответила я робко.
— В Крайстчерч, — сказала она. — А знаешь, как я добиралась на остров Южный?
— Нет.
— На пароме, милая. И в сувенирном киоске купила открытки, но подписать их было нечем, и я заодно купила там ручку. Теперь поняла?
Я кивнула.
— Помню, таких ручек были там сотни. Тысячи. По всей стране наверняка их можно встретить. Иди ко мне.
Она раскрыла мне объятия, я прильнула к ее груди и зарыдала.
— Ну-ну, милая. Тсс. Не плачь. Тсс, тсс.
— Простите меня, пожалуйста, — умоляла я. — Я плохая, плохая.
Она стала гладить меня по волосам.
— Не надо, от твоих слов сердце кровью обливается. — Она отстранилась, кончиками пальцев смахнула мне слезы. — Выполнишь мою просьбу?
— Да, — прошептала я.
— Возьми эту ручку себе. Возьмешь?
— Да.
— Вот и умница. Понимаю, это не та — не мамин подарок, — но, может быть, тебе она тоже будет дорога. Да?
— Да.
С тех пор я с этой ручкой не расставалась — чтобы не потерять, каждое утро прятала ее в карман школьной формы, а после школы перекладывала в карман домашней одежды.
— Я так и знала, что найдется, — обрадовалась Эми, когда я показала ей ручку. — Где она была?
— На дне сумки.
И, строго говоря, я не соврала.