— Ну что, люди, — позвала из глубины класса миссис Прайс, и мы все как один обернулись. Она так и сияла, радость била через край. — Вы, конечно, помните, что случилось со Сьюзен, — продолжала она. — Что у нее с лапкой. А теперь подходите, смотрите.
Все повскакали с мест, задвигали стульями, один Карл не шелохнулся.
— Что с тобой? — спросила я.
— Глаза б мои на это не смотрели, — буркнул он.
— Карл, — позвала миссис Прайс, — подходи и ты. Хочу, чтобы все видели. Это же чудо!
В последние недели мы бросили наблюдать за Сьюзен — всякое желание пропало, — но теперь миссис Прайс подзывала нас к аквариуму, сияя улыбкой. Сьюзен плавала рядом с глиняным горшком, трепеща жабрами, и смотрела на нас золотистыми глазами-бусинками.
— Ну что? — спросила миссис Прайс.
Первой заметила Ванесса.
— У нее новая лапка отросла! — воскликнула она, тыча пальцем в стекло.
Мы с криками сбежались посмотреть — и вправду, на месте отрезанной лапки каким-то чудом взяла да и выросла новая. Все пять тоненьких безупречных пальчиков на месте, как будто так и было.
— Это не Сьюзен, — сказал Джейсон Моретти.
— Да, это, наверное, другой аксолотль, — кивнул Джейсон Асофуа. — Она ее подменила.
— В чем дело, Джейсон? — встрепенулась миссис Прайс.
— Это не Сьюзен, — повторил он. — Вы ее подменили.
— Зачем мне так поступать, люди? Зачем мне вас обманывать?
Никто не знал.
— У аксолотлей есть удивительное свойство, — объяснила миссис Прайс, — отращивать новые ткани. Это чистая правда: перед вами одно из чудес Господних. Отрежь Сьюзен лапку хоть тысячу раз — все равно отрастет. Даже если ей удалить часть позвоночника, у нее вырастет новый, и раны заживут без следа. Да хоть вырежь ей сердца кусок, через несколько недель все будет как новенькое.
Я украдкой взглянула на Карла, который успел протиснуться к аквариуму и, улыбаясь во всю ширь, толкал локтем соседа: “Видал? Видал?”
На самом деле, — продолжала миссис Прайс, пользуясь случаем нас просветить, — еще в древности ацтеки заметили невероятную способность аксолотля к обновлению. По их легендам Шолотль, бог огня и молнии с головой пса, провожал души в мир иной, а по вечерам сопровождал солнце, когда оно спускалось в мир мертвых. Когда другие боги решили принести себя в жертву солнцу, Шолотль так сильно плакал, что глаза у него выпали из орбит, и избежал гибели, превратившись в земноводное — в аксолотля. Миссис Прайс широким жестом указала на аквариум.
Я наклонилась поближе, прижала к стеклу палец. Сьюзен поползла ко мне по плоским камешкам, и новая лапка служила ей исправно. Сьюзен с глазами цвета солнца. Сьюзен, вечный детеныш. Она ткнулась мордочкой в стекло и, сообразив, что мой палец есть нельзя, отплыла подальше. По ту сторону аквариума Джейсон Дэйли, положив руку Карлу на плечо, стал что-то говорить про зомби. Карл отмахнулся, посмотрел на меня сквозь серебро воды, и лицо у него вновь сделалось серьезным. Я хотела, чтобы он улыбнулся — в подтверждение того, что наш проступок сведен на нет. Но, возможно, он смотрел вовсе не на меня.
Даже сейчас я иногда почему-то думаю о Сьюзен — о том, как она отрастила новую лапку и как миссис Прайс обставила это чудо. И хоть наверняка ее давно уже нет на свете, все равно я представляю, как она до сих пор возрождается. Отращивает вместо поврежденных органов новые и живет вечно.
А вещи все пропадали, чуть ли не каждый день что-нибудь да исчезало. Когда у Брэндона украли кубик Рубика, в школу к миссис Прайс пришла его мать. Я слышала обрывки их разговора, когда выбивала под окном тряпки, —
— Люди, пора это прекращать, — заявила на следующий день миссис Прайс. — Я говорила с мистером Чизхолмом, и он готов обратиться в полицию.
По классу пробежал шепоток: полиция! Мы вжались в сиденья, как будто и впрямь были в чем-то виноваты.
Миссис Прайс призвала каждого из нас заглянуть в свое сердце, спросить свою совесть. Если вор придет к ней, сознается и вернет украденное, никаких вопросов она задавать не станет. Ничего ему не будет. Но, — она подняла руку, — если до понедельника никто не сознается, она попросит каждого из нас написать, кого он подозревает.
В ту неделю мы были друг к другу бесконечно добры: без возражений делились ножницами и штрих-корректором, уступали очередь к питьевому фонтанчику. Смеялись над шутками друг друга, даже над неудачными, строили вслух планы на дни рождения и звали всех, кто окажется рядом — даже тех, кого звать рискованно. Но при этом все были начеку — старались не оставаться одни в классе или в коридоре, не восхищаться в открытую чужими кроссовками или маркером. Рэчел и Паула по-прежнему шушукались про Эми, на нее пала тень подозрения, это видно было и мне, и ей. “Воровка, гадина, — твердили ей вслед. — Врунья. Чтоб ты сдохла. Пошла бы да убилась”. Миссис Прайс слышала эти разговоры, но не пресекала. Я не знала, что и думать; знала одно: надо быть настороже. Когда Эми позвала меня в среду к себе, я отказалась.