Миссис Прайс пошла первой, подавая нам пример, и из-за закрытой двери исповедальни долетал ее голос, слов было не разобрать, но то и дело звенел ее смех. Впервые я слышала, чтобы кто-то смеялся на исповеди. Выйдя, она кивнула Джейсону Асофуа, следующему в очереди, и преклонила колени для покаянной молитвы.
Друг за другом мы заходили в сумрачную исповедальню и признавались отцу Линчу в грехах. Я, пока ждала, разглядывала статую святого Михаила: могучие белые крылья за спиной, обутая в сандалию нога попирает голову свернувшейся в кольцо змеи. Доспехи сияют, золотое копье нацелено в пасть чешуйчатой твари. Змея разевает пасть, обнажив зубы, высунув раздвоенный красный язык. И смотрит снизу вверх на архангела — молит о пощаде? Или вызывает на бой?
Мало-помалу очередь редела, и наконец в холодном зале остались двое, Эми и я. Я подложила под себя ладони, чтобы хоть немного согреть их. Миссис Прайс сидела на дальнем конце нашей скамьи, сцепив руки на коленях, прикрыв глаза.
— Я по тебе скучаю, — шепнула мне Эми. Она смотрела в пол.
Я не знала, что сказать.
— Как там Бонни? — прошептала я. От нашего дыхания струился пар, будто слова растворялись в воздухе.
— Хорошо. Мы ей купили мяч-пищалку, овальный, как для регби. Она по тебе тоже соскучилась.
— Погладь ее за меня.
— Сама приходи да погладь. Пойдем с ней гулять в воскресенье.
И до чего было бы просто ответить “да”! Зайти в выходные к Эми, достать из “стоглазого” шкафчика наши старые любимые игры, а миссис Фан приготовила бы курицу в кисло-сладком соусе, и с полки на нас смотрела бы Богиня милосердия, а с большой фотографии на стене — Папа Римский. Всех девчонок в классе мы расставили бы по красоте и друг другу дали четвертое место, потому что в это можно поверить, это справедливо. А потом пошли бы гулять по тропе вдоль обрыва и бросали бы Бонни мячик, а она бы за ним бегала и вся трепетала от радости.
— В чем будешь каяться? — шепнула я.
Эми дернула плечом:
— Да как обычно. Сказала плохое слово, нагрубила маме, не делилась с братом.
— И больше ничего?
— Больше ничего и нет! Это не я воровка, а она! — Заслонившись ладонью, Эми указала на миссис Прайс и заговорила еще тише: — Расскажу про нее всем. Я с ней говорила, она меня на смех подняла, но ей страшно, что все выйдет наружу. Посмотри хорошенько у нее в доме, наверняка у нее там склад.
— Уже смотрела, — ответила я, а в груди жарким огнем полыхнула ненависть.
— Ну так посмотри еще. Но я все про нее скажу, и она знает. — Эми чуть выждала. — А я знаю, что ты подозревала меня. Когда она у всех спросила, кто из нас вор, — я знаю, ты написала мое имя.
— Нет, я не писала. — Язык еле ворочался.
Эми хмыкнула.
— Брось притворяться, а? Ну а я написала тебя.
— Что?
— Я написала твое имя. Так что мы в расчете. — Эми обернулась, посмотрела на меня, улыбнулась почти невидимой улыбкой. — Ну а ты в чем будешь каяться?
— Как там, в Дании? — шепнула я.
— Что?
— Ты же собиралась на каникулах к подруге по переписке. Или у нее опять гимнастика?
Миссис Прайс тем временем подсела к нам поближе.
— Потише, пожалуйста, — сказала она, прижав палец к губам. — Думаю, вы и сами должны это понимать.
Вскоре из исповедальни вышел Джейсон Дэйли, настала очередь Эми, а мы с миссис Прайс молча ждали, пока он читал покаянную молитву. В исповедальне Эми пробыла не больше минуты. И сразу же ушла из церкви. Без покаяния.
Миссис Прайс вздохнула.
— Она никогда не сознается, как думаешь? Хотя бы воровать перестала, и на том спасибо.
Честно признаюсь, мне понравилось, как она со мной разговаривает — как со взрослой.
И я на все была готова, лишь бы не дать Эми испортить ей жизнь.
Меня жгла изнутри ненависть, неподвластная моей воле, как приступ падучей.
В полумраке исповедальни я едва различала за ширмой отца Линча — вот он, с зелеными глазами и пышной шевелюрой, ждет, когда я выложу все свои грехи. Их у меня набралось негусто: выругалась, нагрубила отцу, не поделилась с подругой. Все это время мне казалось, будто под дверью исповедальни кто-то есть: тихие шаги, скрип половиц, шорох, словно кто-то прижался ухом к двери. Чуть слышный вздох. Отец Линч как будто ждал от меня еще каких-то слов.
Я спросила:
— Если я что-то скажу на исповеди, вы правда никому не передадите?
— Правда, — подтвердил отец Линч. — Так что говори, не стесняйся, облегчи душу. Ничего тебе за это не будет.
— Даже если расскажу о чьем-то преступлении?
— Да.
— Хоть об убийстве? — Сама не знаю, зачем я это сказала. Интересно, узнал он мой голос?
— Я всего лишь посредник, — ответил отец Линч. — Ты не мне исповедуешься — ты исповедуешься Богу. Ни единого твоего слова я не имею права разгласить — даже ради того, чтобы спасти жизнь, себе или другому.
Но кражи прекратились, ведь так? Значит, какой о них разговор?
— Жил-был король, — продолжал отец Линч, — который заподозрил королеву в неверности. Он пошел к ее духовнику и приказал открыть тайну ее исповеди, но священник молчал, даже под пыткой. В конце концов священника утопили в реке. Звали его святой Ян Непомуцкий.