— Он же святой, король должен был догадаться, что он не скажет, — отозвалась я.
— Ну, тогда он еще не был святым. Потому-то он и стал святым, что не сказал.
— А она? — спросила я.
— Кто она? Что она?
— Королева изменяла королю?
— Ну нет, — ответил отец Линч. — Нет, она была ни в чем не повинна, но не в этом суть. — Он помолчал. — У тебя совесть нечиста?
Я мотнула головой, но, вспомнив, что ему меня не видно, сказала:
— Нет, просто любопытно.
И едва я начала каяться, как послышались удаляющиеся шаги. Когда я вышла, миссис Прайс уже не было.
На улице холодный воздух обжег мне ноздри. Неподалеку раздался смешок, и я пошла к боковому крыльцу церкви посмотреть, кто здесь. Эта часть здания была скрыта от глаз высоким забором. Два года назад мы выкопали посреди узкого газона ямку и там похоронили цыплят, которых сами вывели в инкубаторе, мы плохо за ними ухаживали, и прожили они всего несколько дней. Какие имена мы им дали, не помню. Из палочек от мороженого мы соорудили памятник, но его давно уже не было.
Подойдя ближе, я узнала, кто это смеется. Мелисса. Она сидела на крыльце с Карлом — тот подстелил свою куртку, и они тесно прижались друг к дружке. Карл щелкал зажигалкой, пытаясь высечь огонь, а Мелисса сжимала в губах потухшую сигарету.
— Что вы тут делаете? — спросила я, и оба так и подскочили.
— Уф, Джастина! — выдохнула Мелисса. Сигарету она успела спрятать Карлу под куртку, но снова достала. — Покурить хочешь?
— Где вы ее взяли?
— Тут. — Мелисса указала на пакеты из-под чипсов, фантики от жвачек, сухие листья и окурки, сметенные в кучу ветром.
— Но вы даже не знаете, кто ее до вас во рту держал, — сказала я, и оба расхохотались.
— Вы да-а-же не зна-аете, кто ее до вас во рту держа-ал, — передразнил Карл.
— Ну же, — подзадоривала Мелисса, протягивая мне сигарету, — не дрейфь.
— Нет, спасибо. — И я зашагала вдоль узкой полоски травы к большому лугу. Где-то подо мной в земле — тонкие цыплячьи косточки. Черепушки, клювики.
Под грецким орехом сидел на корточках Доми и ковырялся в земле. Вот он что-то достал из чахлой травы — большую круглую ледышку. Корочки льда на лужах мальчишки обычно топтали, а эта, в тени дерева, уцелела. Льдина была величиной с тарелку, и Доми поднял ее над головой, как отец Линч блюдо с облатками во время мессы, и смотрел сквозь нее на небо, как сквозь линзу. Чуть опустив ее, окинул взглядом школу, игровую площадку, живую изгородь вокруг монастыря, посмотрел на свою руку — и наконец на меня. Лицо его сквозь лед я видела смутно, оно казалось чужим, затуманенным, словно во сне. Кончики пальцев у него покраснели от холода.
— Ты кто? — спросил он, глядя на меня сквозь ледяной диск.
— Сам-то как думаешь?
— Кто тебя разберет. Ты вообще человек?
— Кто же еще?
— Рыбка. Призрак.
— Рыбка-призрак.
— Может быть.
— Ходячая рыбка.
— Гм...
Мы стояли нос к носу, и разделяла нас лишь льдинка. Там, где он ее придерживал, края подтаивали. Я различала россыпь веснушек на лице Доми, его тонкие каштановые волосы, светлые брови. Я прижала к холодной прозрачной пластине указательный палец, а Доми придвинулся совсем близко, приник ко льду губами с другой стороны и, прежде чем я успела сказать хоть слово, отпрянул.
Все ребята давно разошлись со школьного двора, но я увидела издалека, как возвращается в школу миссис Прайс. Доми направил на нее ледяную линзу, и мы смотрели на ее силуэт, искаженный, словно в кривом зеркале. Палец у меня горел.
— Что скажешь о ней? — поинтересовалась я.
— Она вертит людьми.
— То есть как?
Доми пожал плечами.
— Отец так сказал маме, когда от меня узнал про бумажки с именами. Когда надо было написать, кто кого подозревает. Он сказал, что это безобразие — так обращаться с детьми, хотел пожаловаться мистеру Чизхолму.
— Какие же мы дети, мы выпускники.
— А на следующий год будем сосунками.
— Кем?
— Так нас будут называть в школе старшей ступени — первачки-сосунки. Мне сестра говорила.
— А-а. — Я загребла ногой сухой лист. — А мама твоя что сказала? Насчет жалобы мистеру Чизхолму?
— Сказала, что у нас еще шесть Фостеров должны окончить школу Святого Михаила и ни к чему нам нарываться.
— А я папе не стала говорить, — призналась я.
— Они встречаются, да?
— В общем, да. — Я сунула руки в карманы школьной формы, чтобы согреться. И добавила: — А я у нее убираю. Раз в неделю к ней прихожу домой.
— По четвергам, — уточнил Доми.
— А ты откуда знаешь?
— Я про тебя много чего знаю.
Миссис Прайс на школьном дворе уже не было, и Доми, прислонив ледышку к стволу грецкого ореха, спрятал руки поглубже в рукава свитера домашней вязки.
— Чье ты имя написал? — спросила я, и он улыбнулся.
— Ничье. Сдал пустой листок.
Я и не знала, что так можно.
Раз за разом, оставшись одна в доме у миссис Прайс, я проверяла, заперта ли гостевая спальня. И с облегчением выдыхала, когда дверная ручка не поворачивалась.