— Отлично, — ответила я. — Все тружусь в местном совете, жду, что меня переведут в отдел надзора или договоров.
— А как папа?
— Как обычно.
— А знаете, наш старый монастырь продали, — сказала она. — Перевезли по частям в музей под открытым небом. Кое-кто из прихожан ездил смотреть, как его выгружают и собирают заново, но я просто не могла себя заставить, хоть убей.
— А как же монахини? — спросила я. — А сестра Бронислава? — Мне казалось, она никуда не денется — всегда будет срезать корочки с клубных сэндвичей электрическим ножом, вытирать накрытый клеенкой стол, поднимая солонки и перечницы в форме воинов-маори, а из витражей на лестнице на нее будут литься цветные лучи. Я представляла, как она сидит одна в келье с видом на кипарисовую живую изгородь и следит из окна за детьми на площадке.
— Они теперь в доме престарелых, — ответила мать Доми. — Их всего несколько человек осталось.
Потом она засобиралась уходить — подошла ее очередь украшать цветами церковь, надо было успеть срезать розы, пока не раскрылись.
— Храни вас Бог, — сказала она, так она всегда прощалась.
Во время процедуры я, кажется, ничего не чувствовала. Возможно, так и должно быть — не знаю. Помню, что все это время смотрела на плакат под потолком — мультяшный новозеландский пейзаж, а на нем подписи разными шрифтами. Было там слово ПЛЯЖ — большие округлые буквы песочного цвета; были ВОЛНЫ и ОБЛАКА. Приплюснутый ГОРИЗОНТ; УТЕС. Некоторые слова трудно было разобрать: СТРЕКОЗА, ЧАЙКА. Я лежала, слушая гул аппарата, потом, точно издалека — вжух! — как ветер, как волны.
Тут меня тряхнули за плечо и сказали, что все закончилось, все позади и разве меня не предупреждали, что это быстро — раз, и готово? Некоторые женщины хотят увидеть ткани, даже забрать с собой. Нет, спасибо, ответила я.
В тот вечер я ничем себя не выдала, и Доми не заподозрил. К тому времени мы были уже за свободный выбор, и я свой выбор сделала. Ему я так и не сказала.
Когда я забеременела Эммой, то все поняла еще до теста, хоть и принимала таблетки. Грудь ныла, все время клонило в сон, тошнота накатывала волнами — словно сидишь на заднем сиденье в душной машине и тебя подбрасывает на ухабах. Доми догадался, и на этот раз у меня просто-напросто не было сил скрывать.
— Боюсь, не справлюсь, — рыдала я. — Ну какая из меня мать?
— Куда ты денешься, — сказал Доми. — Ты хорошая, добрая. Я же вижу, как ты со Снежинкой ладишь.
— Подумаешь, кошка. И я ей хвост прищемила дверью.
— Она и не почувствовала.
Я покачала головой, не в силах сдержать слез.
— Я опасный человек. Ну какая из меня мать? Не все созданы для материнства.
— Это из-за миссис Прайс? — Он не давал мне отвести взгляд. — Да?
Да. Нет. Не только.
— Не вижу себя в роли матери.
— Давай посмотрим, — сказал Доми.
А потом родилась Эмма, и я ее сразу полюбила, и люблю. Слепо, яростно. Все за нее отдам.
Но больше детей заводить не собираюсь.
— Джастина! Джастина! Слышишь меня?
Мама звала с другого берега, махала белоснежной рукой. Я хотела ответить, но губы не слушались, язык был как каменный.
— Джастина! Слышишь, дружок?
Все превращалось в пену — и слова, и белая рука.
Крик чайки.
Голова сейчас лопнет.
Карие глаза напротив моих. Светлые волосы. Блестки на потолке. Я обложена золотистыми диванными подушками, как младенец, чтобы не упал с кровати.
Кровать широкая, темно-розовая.
От подушки пахнет жасмином, жимолостью и чем-то еще, крепким, терпким.
— Привет, соня, — сказала миссис Прайс.
— Здрасте.
— Как себя чувствуешь? — Она села поудобнее, провела рукой по моим волосам.
Меня передернуло.
— Бедная моя! Сильно ты, похоже, ударилась. — Она запустила пальцы мне в волосы, ища, где шишка, нет ли крови.
— Я упала?
— Да, птенчик. У тебя был приступ, когда я ушла.
В окно лился предзакатный свет, густой и тусклый. Часа два выпало из памяти.
Ключ. Где был ключ? Где она меня нашла?
— Водички принести? Можешь сесть в кровати? Не спеши.
Я была как мешок с мокрым песком. Миссис Прайс спустила на пол одну мою ногу, другую — шлеп, шлеп! — и я, сидя на краешке кровати, напрягла память. Раскрыла левую ладонь: ключа нет, лишь его зазубренный след, если мне не почудилось. Миссис Прайс перехватила мой взгляд — не стоило мне смотреть — и сказала:
— Посиди тут, а я воды принесу.