Мимо пролетали машины, обдавая “корвет” струями воздуха. Мы стояли посреди улицы, того и гляди кто-нибудь врежется, и до чего же близко казались водители! Все дело в недавнем приступе, уверяла я себя, вдобавок машина американская, и сижу я не с той стороны. Никакой опасности нет.
— Гм... — Миссис Прайс свернула наконец на нашу улицу. — Думаю, нашли. И решили, наверное, что это ее, — ты ведь знаешь, дети все тащат к себе, выменивают. Как сороки, клюют на все блестящее.
— Но они знают про кражи, да? Ее родители?
— Солнышко, я понятия не имею, что у них творится в семье. Да и не наше это дело.
— Кто-нибудь точно попросит вернуть вещи. Родители Эми все поймут, если им объяснить.
Я вглядывалась в ее лицо — отразится ли на нем хоть что-нибудь? Она качала головой, а в волосах запуталась длинная сережка — кисточка из серебряных цепочек.
— Нет, Джастина, дело очень деликатное, представь, как они расстроятся. Нельзя их так мучить. Да и все, что она брала, — это так, мелочевка. — Одной рукой держась за руль, другой она распутала волосы, прядь за прядью, и высвободила сережку.
И я не удержалась, заговорила: ведь через девять дней свадьба и мы породнимся. И тогда будет поздно. Я сказала:
— Я про это читала.
— Про что читала, птенчик?
— В библиотеке. Читала, что такое клептомания.
Неужто рука ее на руле чуть дрогнула? Мне показалось, что машину слегка занесло. А похутукавы[21] вдоль нашей улицы уже отцветали, роняя на тротуар тычинки, шелковистые красные нити. Ветви их поднимались по обе стороны проводов — кроны как сердечки.
— И что же ты узнала? — спросила миссис Прайс.
— Узнала, что это болезнь. Что клептоманы — больные люди. Их тянет красть помимо воли, зачастую всякую мелочь.
— Значит, Эми не в чем винить, — сказала она вкрадчиво. — Она не отвечала за свои поступки, как ты не отвечаешь за приступы.
Миссис Прайс поставила машину позади нашей, занесла в дом мой рюкзак. Когда я споткнулась — руки-ноги до сих пор не слушались, — она подала мне руку.
— А знаешь, Джастина, — шепнула она мне на ухо, — в былые времена эпилептиков считали бесноватыми. Им сверлили череп, а в Викторианскую эпоху их сажали в дома для умалишенных.
Учительница до мозга костей.
Отец так и подскочил на стуле, когда миссис Прайс сказала, что у меня был приступ.
— Ты цела? Ну-ка, покажи язык. Не ушиблась?
— Всего-то шишка на голове, — ответила миссис Прайс. — Крови не было.
— Слава богу, что ты была рядом, Энджи. Доченька, пойдем, присядь.
Он отвел меня на диван, и я устроилась, положив голову ему на колени по старой привычке. Хотелось прямо так и заснуть.
— Сходим еще раз к доктору Котари, — сказал отец. — Попросим увеличить дозу или что-нибудь другое выписать. Дальше так нельзя.
— Ох и напугала она меня, — сказала миссис Прайс. — Лежит на полу, не шелохнется, я уж думала, не дышит.
На полу где? Она не уточнила, а у меня духу не хватило спросить.
— Может быть, это и с Эми тоже связано? — предположил отец. — Да? Доктор Котари говорил, сильные потрясения могут вызвать приступ.
— Может быть, — отозвалась я. Затылком я упиралась в его теплый, мягкий живот.
— Или что-то еще стряслось?
Миссис Прайс сидела в кресле напротив, глядя мне в глаза. По лицу трудно было угадать ее мысли.
— Нет, ничего, — заверила я. — День как день.
— Она белье мне гладила, — сказала миссис Прайс.
— Боже, а если бы ты обожглась? — перепугался отец. Схватил меня за руку, посмотрел, нет ли ожогов.
— Но ведь не обожглась же. Не обожглась.
— На мое счастье, ты только кухонные полотенца не успела догладить, — вставила миссис Прайс. — Блузки, юбки и прочее я вечно порчу.
Отец посмеялся, но продолжал проверять, не обожглась ли я, не ушиблась ли.
Мне вспомнилась груда неглаженого белья в корзине, рукав блузки, свисающий с гладильной доски. Или это было раньше?
— Ах да, пока не забыла... — Миссис Прайс достала бумажник и выложила на кофейный столик десятку.
— Я ведь даже не догладила, — запротестовала я.
— Ну-ну, я тебе уже почти мама, — засмеялась миссис Прайс. — Да и проживу я как-нибудь с мятыми полотенцами. Если на то пошло, не понимаю, зачем ты вообще с ними возишься!
Отец подтолкнул меня легонько:
— Что надо сказать, дружок?
— Спасибо. — Деньги я не тронула, пускай лежат себе на столике. Мамины строчки снизу на столешнице давно поблекли.
— Эх, а голос у тебя и вправду невеселый, — заметил отец. — Может, небольшой сюрприз тебя взбодрит?
Миссис Прайс сияла улыбкой, кивала.
— Мы с Энджи переговорили и решили, что нехорошо без тебя ехать в свадебное путешествие. Мы хотим тебя взять в круиз.
Я вскочила, округлив глаза.
— Папа! Ты серьезно?
— С радостью возьмем тебя с собой.
— Ух ты! В круиз? Не просто на озеро Таупо? Спасибо огромное! — Я кинулась ему на шею, чмокнула в щеку — сыграла на славу. Его смех прошил меня насквозь — отдался эхом в щеке, в горле.
— А еще мы обсуждали, как тебе называть Энджи, — продолжал отец. — Ты сама об этом думала?
— Только не мамой, — вырвалось у меня, и они переглянулись.
— Нет-нет, что ты, — отозвалась миссис Прайс. — Маму никто не заменит.