Меня увели под грецкий орех, и один полицейский стоял рядом, пока другие огораживали место происшествия. Он сказал мне: ты имеешь право хранить молчание, а все, что ты скажешь, будет записано и может быть использовано в суде. Я посмотрела вверх — на ветвях наливались в прохладной зеленой кожуре орехи. Врачи со “скорой” оставили возле трубы сумки, а забрать им не разрешили. Непонятно почему — вот же они, рядом. Женщина-полицейский повезла меня в участок, а когда мы отъезжали, из другой машины выбрался человек с массивным фотоаппаратом. Полицейские замахали руками: сюда нельзя, нельзя. По дороге нам встретилась девочка с длинной черной косой, со спаниелем на поводке, но когда я посмотрела на нее в заднее окно, она отвернулась. Женщина-полицейский всю дорогу пыталась меня разговорить.
В участке нас ждал дядя Филип, и мне сказали, что он будет меня поддерживать.
— Где папа? — спросила я.
— Чуть позже его увидишь, родная, — сказал дядя Филип.
Тут донесся крик отца:
— Пустите меня! Это моя дочь! Я должен убедиться, что с ней все в порядке!
Но следователь завел меня в тесный душный кабинет, усадил. Каморка метра два в ширину, без окон, лишь с окошком в двери, следователь прикрыл его листом бумаги. Может быть, он не хотел, чтобы отец меня нашел, — не знаю. Он принес два стула, один для дяди Филипа, другой для женщины-полицейского, и та улыбнулась: будешь колу? Или пирожок? Я мотнула головой.
— Мистер Крив, — начал следователь, — зачитайте, пожалуйста, Джастине ее права и убедитесь, что она все поняла.
Я обернулась — значит, отца все-таки пустили? — но оказалось, мистер Крив — это дядя Филип, и он спросил:
— Ты понимаешь, что имеешь право молчать?
— Да.
— И понимаешь, что каждое твое слово будет записано и может быть использовано в суде?
— Да.
— Впрочем, до суда вряд ли дойдет, — добавил он. — Потому что ничего дурного ты не сделала. — Он указал на следы у меня на шее.
Следователь начал задавать мне вопросы и после каждого ответа стучал на пишущей машинке. Пахло чернилами, нагретой обивкой стульев, копировальной бумагой.
— Во сколько ты встала сегодня, Джастина? — спросил следователь.
— Около семи, — ответила я. — Как обычно.
— Что ты ела на завтрак?
— Гренки с клубничным джемом и миску хлопьев. Да, с молоком. — Я обратила взгляд на дядю Филипа, и он кивнул. Ответы были правильные, я говорила правду.
— В котором часу папа ушел на работу?
— В восемь пятнадцать.
— А ты когда ушла в школу?
— Тоже в восемь пятнадцать.
Так мы и перебрали все события дня — прощальную службу, автографы на блузке, визит к Фанам за запиской Эми. Дорогу на велосипеде до школьной площадки. Сарай мистера Армстронга. Миссис Прайс в дверях. Запись в моей тетради по закону Божьему слово в слово как у Эми. Все ближе и ближе к трубе, и вот мы уже там, и он спрашивает, что она сказала, что именно сказала.
— Что я всегда была ее любимицей. Ее птенчиком.
Следователь застучал на машинке.
— А потом она сказала... это я столкнула Эми со скалы.
Он взялся печатать, но остановился.
— Ты столкнула Эми? Или она?
— Она сказала, что она столкнула.
Он напечатал мои слова. Мне казалось, будто тело живет отдельно от меня, губы сами шевелятся, выговаривая ответы — “потому что она поняла, что я узнала про записку; потому что поняла, что я все про нее расскажу”, — но глаза мои где-то в другом месте, под самым потолком, выложенным плиткой в трещинах, смотрят на робота, похожего на меня.
— Умничка, умничка, — кивал дядя Филип.
Я не знала, верить ли ему. Я осипла, в горле запершило. Тесная комнатка без окон и дядя, вылитый отец — и не отец, бледный, — куда слинял его загар?
— Может, все-таки будешь колу? — спросила женщина-полицейский.
Пока она ходила за колой, следователь сказал, что на вопросы я отвечаю прекрасно, и спросил: как твое горло? Можешь говорить дальше? А потом открыл для меня банку колы, потому что у меня дрожали руки.
Мы продолжали, и я отвечала как робот, и серебристые молоточки трудились без устали, ударяя по бумаге и по копирке, записывая мой рассказ в трех экземплярах, с каждым разом чуть бледнее.