Среди присутствующих на лужайке и даже, возможно, среди всех гринго приозерного края только я знала, что песня эта была написана в тридцатых годах группой
Сидя на траве и вдыхая запах воскуренных палочек шалфея и жареной курицы, я вспоминала, как вечерами где-нибудь в штате Нью-Йорк или Вермонт Диана разучивала со мной слова и аккорды этой баллады.
Голос ее был все так же прекрасен. И через столько лет все так же узнаваем.
Закончив петь, она сошла со сцены. Я не стала подниматься сразу, следя глазами, как она возвращается на лужайку и садится на одеяло рядом с Катериной. Та протянула ей бутерброд. Судя по тому, как жадно ела Доон, жизнь ее было не очень-то сытой.
Между тем на сцене какой-то мужчина прочел небольшой доклад о необходимости стерилизации домашних животных. Затем его сменила женщина, пожелавшая рассказать о намечающемся фестивале Грибной академии и о том, как проходят занятия по аэройоге. Следующая выступающая расписывала все прелести заживления ран при помощи
Наступила очередь Амалии. Сначала она рассказала о пользе натурального питания по сравнению с полуфабрикатами. Потом в пляс пустились овощи и фрукты. В других обстоятельствах я бы передвинулась ближе к сцене, но не могла даже пошевелиться.
Я видела, как седая исполнительница поднялась с одеяла; сделала она это не без усилий, словно ее мучил артрит. Или просто сказывался возраст. Исполнительница двинулась на выход, перекинув через плечо потрепанный рюкзак.
Я представления не имела, что скажу ей, но побежала следом. А вдруг я снова ее потеряю?
Она остановилась на дороге, чтобы закурить самокрутку. Какие худые руки, но до того родные.
– Вы ведь моя мать, верно? – спросила я.
Она повернулась ко мне. Когда она заговорила, ее глаза и дрожь в пальцах (так трепещут крыльями птички, залетевшие сквозь открытое кухонное окно в «Йороне» и потерявшие выход) выдавали абсолютный, пробирающий до костей ужас.
– Я так долго ждала этого дня, – сказала она.
– Теперь меня зовут Доон, – сказала она. – Но мое настоящее имя – Диана.
С Чарли, который позднее изготовит бомбу, она познакомилась во время остановки на платной дороге в сторону Нью-Йорка, на следующий день после расставания с Даниэлем. Она тогда заправляла старенький «Фольксваген»-жук (иногда это приходилось делать каждый божий день – может, потому тот парень на концерте
Чарли тоже заправлялся, и они разговорились. А потом он записал на руке Дианы адрес, где остановился со своими друзьями (дом в районе Ист-Сайда) – и пригласил в гости.
– И ребенка с собой тоже бери, – прибавил он, имея в виду меня.
Дом принадлежал родителям девушки по имени Крис. Отец ее заработал кучу денег на производстве, кажется, особого картона, который он же и изобрел.
Крис в свою очередь познакомилась с Чарли на каком-то фестивале, и тот сказал, что ищет местечко, где бы приткнуться с друзьями, чтобы все подготовить к антивоенной акции.
– Мои родители сейчас в Европе, так что дом пустой, – сообщила ему Крис.
К ним присоединился Джамал из Окленда, разругавшийся с «Черными пантерами» по идеологическим вопросам – стоит ли выбрать насилие или гражданское неповиновение. Джамал склонялся к гражданскому неповиновению, но в первый же день, когда он прибыл в Нью-Йорк, его остановил полицейский и оттащил в участок для опознания. Некто с африканской прической ограбил винный магазинчик на Четырнадцатой улице, а у Джамала как раз была такая прическа. Этого оказалось достаточно, чтобы хватать за шкирку молодого афроамериканца и в чем-то его подозревать. Позднее вечером Джамал повстречал в Вашингтон-Сквер-Парк Крис с Кэрол, и те рассказали, что готовят акцию против полицейского насилия в отношении антивоенных активистов. Джамал вызвался поучаствовать.
