Да, эти краски я покупала для своей Шарлотты, – прибавила она, вручая мне коробку. – Но мне так и не довелось подарить их ей.
И тогда я спросила: не пыталась ли Лейла найти свою дочь, не летала ли в Испанию?
– Эта тема давно закрыта, – сказала Лейла. – А что до красок, то пользуйтесь на здоровье.
К концу четвертой недели моего пребывания в «Йороне» у меня уже выработались привычки. Вставала я рано вместе с птицами и отправлялась завтракать на патио. Каждый день Мария стелила свежую скатерть, а еду подавала на керамических тарелках, расписанных еще более причудливыми птицами, чем те, что летали в саду.
Обычно Лейла не нарушала моего утреннего уединения, оставляя какое-нибудь чтение под кофе – книгу о ритуалах майя или древних инструментах, пожелтевшую от старости газетную вырезку о впечатлениях от Эсперансы знаменитого испанского гитариста. Он даже написал песню про Лаго Ла Пас.
Если говорить о более серьезном чтении, то Лейла одолжила мне книгу 1960-х годов с цветными фотографиями птиц, обитающих в этом ареале. Если верить другому изданию, которое Лейла держала на кофейном столике в гостиной, в этом уголке мира проживало шестьсот семьдесят две разновидности птиц. А когда я прочитала на обороте суперобложки со слегка покоробившимся глянцем, что автор, Мерле Джи Финстер, дописывал книгу, уже страдая от редкой тропической болезни, и что он не дожил до ее публикации, то испытала легкую эмоциональную дрожь.
Знакомство с произведением Мерле Джи Финстера заставило меня пересмотреть распорядок дня. Я не отменила прогулок с Уолтером, по-прежнему каждый день отправлялась с Лейлой на рынок за овощами, но по возвращении непременно спешила к раскладному столику в саду, где меня ждала коробка с красками, стакан с водой и прекрасные соболиные кисти. Я могла рисовать цветы, насекомых, но чаще всего обращалась к теме птиц, чьи названия выкопала из книги Мерле Джи Финстера. Пятнистолобый чешуйчатый древолаз. Аспиднохвостый трогон. Лиловошалочный расписной малюр. Смеющийся сокол.
Мы сидели на террасе, пили кофе с мороженым из маракуйи и угощались макарунами. С противоположного берега доносился тихий колокольный звон, а затем послышалось пение. Должно быть, шла церковная служба. Волны бились о прибрежные камни, и вдруг над водой сверкнул огонек, потом второй, а потом весь воздух озарился сиянием.
– О боже, – выдохнула Лейла. – Я примерно помнила, что уже очень скоро, и очень надеялась полюбоваться на это еще раз.
О чем это она?
– Это светлячки, – пояснила Лейла. – Они собираются тут один раз в году, устраивают потрясающее зрелище, а потом снова исчезают. Возможно, это служит напоминанием, что красота не длится вечно. И надо радоваться, пока можно ее лицезреть, вместо того чтобы потом оплакивать ее уход.
Шел второй месяц моего пребывания в «Йороне». Мы с Лейлой по-прежнему совершали прогулки в деревню, но однажды, поднимаясь по ступеньками, она присела на полпути, чтобы перевести дух.
– Ничего страшного, – сказала она. – Иногда из-за полуденного солнца у меня кружится голова. Знаете что, идите без меня.
Позднее, вернувшись из своего одиночного похода на рынок и принеся корзинку продуктов, из которых Мария приготовит очередной потрясающий ужин, я разложила краски, намереваясь нарисовать особенно прекрасный закат. Должно быть, Лейла тоже им залюбовалась и подошла ко мне в своих длинных шелковых одеждах. Мы стояли у воды, устремив взгляды к горизонту. Закат полыхал прощальным заревом – никогда прежде я не видела ничего подобного.
– Знайте, что ваша любовь не иссякла, – сказала вдруг Лейла. – Вы еще сами этого не понимаете, но здешние птицы излечат ваше раненное сердце.
Я ничего не ответила, да и не должна была.
– В книге вашей жизни обязательно будут написаны новые главы, – продолжила Лейла. – Потерянного ничем не заменишь, но вы обретете что-то другое. Что-то очень прекрасное, наиболее приближенное к любви.
В то время слово «любовь» полностью отсутствовало в моей вселенной, ведь не проходило и часа, чтобы я не думала про сына и мужа. А мысль о том, чтобы снова открыть сердце навстречу новой любви, создав вероятность очередных потерь, казалась мне невообразимой. Та любовь, которую я познала, – к мужчине, к ребенку, – была блюдом, к которому я не могла больше притронуться, словно у меня была на него аллергия. Впрочем, позднее я все-таки признала, что открываюсь навстречу другим людям. Так было с Уолтером, с Марией. С Лейлой.
В тот день мы стояли с ней вдвоем и глядели, как солнце прячется за вулкан. И на какую-то секунду я позволила себе представить лицо Ленни, представить запах его одежды и как я кладу голову ему на плечо.
– Нужно набраться смелости и попробовать снова, – сказала Лейла. – Не забывайте об этом. – И она посмотрела мне в глаза.
– Пойду, пожалуй, в дом, – прибавила она. – Что-то голова разболелась.
