Вдруг вспомнился попугай – из тех, что размножились от парочки аратингов, сбежавших из зоомагазина в Южной Калифорнии. Я прекрасно помнила, как он сидел на ветке и смотрел на меня через оконное стекло. Словно понимал про меня все-все. Именно таким взглядом минуту назад посмотрела на меня Лейла.
Она шла через сад к дому, и вдруг у нее подкосились ноги.
– Ой, – только и сказала она скорее удивленно, чем испуганно.
Лейла опала на землю, словно надувная фигурка, из которой вышел весь воздух.
Когда это случилось, я сразу поняла, что это не просто обморок. Аккуратная фигурка Лейлы распласталась на земле, седые локоны обрамляли ее лицо подобно ореолу, и не было сомнений, что жизнь покинула ее.
Я замерла с кистью в руке: по вечернему небу пролетела белая цапля и исчезла из вида.
В дверях кухни появилась Мария: прижав к лицу ладони, она стала звать Луиса с Элмером. Побросав в таз белье с прищепками, на крик прибежала испуганная Мирабель. Мы все поняли еще до того, как приблизились к Лейле.
Она умерла.
Луис с Элмером занесли Лейлу в дом. Я всегда считала ее крепкой и сильной и только сейчас заметила, какая она худенькая и легкая как перышко.
Лейлу уложили на кровать. Я никогда прежде не была в ее комнате. Мария зажгла свечи.
Потом впятером – Мария, Луис, Элмер, Мирабель и я – мы собрались в гостиной. Мария начала молиться. Даже некому было позвонить и сообщить грустную весть. Я такое проходила.
Стемнело, и Луис вынес тело Лейлы на улицу. В дальнем конце сада при свете луны Элмер уже выкопал могилу. Там, откуда я приехала, потребовалось бы заполнять множество бумаг, вызывать медиков. А здесь, в Эсперансе, люди сами занимались своими мертвыми.
Глядя, как кладут в землю тело женщины, которую я знала чуть больше месяца, я вдруг вспомнила, что у меня даже не было возможности оплакать свою маму. Она погибла больше двадцати лет назад, и от нее не осталось ничего. Потом долгие годы моя бабушка ни слова о ней не проронила. И тут наконец я расплакалась.
Из своего краткого опыта общения с матерью я знала, что она не могла прожить без партнера и двух дней. Эта неизлечимая тяга прислониться хоть к кому-то и привела ее в подвал дома на Восемьдесят четвертой восточной улице.
Что до меня, я сама разбиралась с собственной жизнью, пока не повстречала Ленни. А когда он погиб, не знала, как жить дальше. Встреча с Лейлой стала неожиданным подарком, преподнесенным в самые трудные для меня времена. Эта женщина из Небраски сумела построить собственную жизнь в незнакомой далекой стране, где люди говорили совсем на другом языке. Познав счастье общения с Лейлой во время прогулок и долгих бесед на террасе под звездным небом, я уже допускала такую мысль, что и сама способна совершить этот мужественный поступок – просто жить.
На следующее утро, как обычно, Мария приготовила завтрак. Только ничего уже не могло быть как прежде.
– Что же теперь будет? – спросила я. Проведя в этом доме сорок дней и ночей, я могла бы собрать вещи, расплатиться, доехать до аэропорта и покинуть эти места навсегда.
– Завтра придет адвокат, – вдруг сказала Мария. – Он хочет с вами поговорить.
Весь день я пробыла в саду. Даже в случае самых грустных событий, когда кто-то умирает, птицы не перестают петь.
Я только-только начала узнавать Лейлу ближе, как вдруг она покинула нас. Словно вы читали интересную книгу – длинный, замечательный роман, не дающий вам уснуть до утра, – и вдруг книга потерялась, а вы так и не узнали развязки. И если через много лет после расставания мамы с Даниэлем мне удалось раздобыть «Сеть Шарлотты» и дочитать ее, то в случае с Лейлой существовал всего один экземпляр, и он остался у нее. Так что конец мне придется додумывать и доживать самой.
Где-то ближе к полудню я достала краски, разложила стол под мексиканской сливой и принесла замечательную плотную бумагу, взятую со стола Лейлы.
В саду распускался прекраснейший цветок нефритовой тунбергии. Вернее, не один цветок, а целый каскад, объединенный общим стеблем. Сотни лазурных цветков волнами ниспадали к земле, а рядом Лейла устроила купальню для птиц. Прямо сейчас на ее край примостилась маленькая серая птичка. Не экзотическая, а самая что ни на есть обыкновенная.
Смочив в воде кисть, я смешала на палитре синюю и желтую краски. И на меня нахлынуло знакомое состояние, когда пишешь с натуры. Когда вся ты – лишь глаза и кисть. Когда, едва дыша, ты наносишь тонкие линии – прямые или замысловатые, но требующие большой твердости руки.
Я боялась, что птичка улетит, но она осталась. Должно быть, я работала не менее трех часов, пока Мария не позвала меня к ужину. Но аппетита совсем не было, и я отправилась к себе в комнату. Забралась в постель и уснула на несколько часов.
