Артисты продолжали петь по-русски. Боже, каким позором было стоять на этой сцене! Анна поискала в зале старуху – той нигде не было.
Нетрезвые солдаты, войдя в раж, загорланили свою пивную песню.
– Айн прозит, айн прозит! – нестройно раздавалось в разных концах зала.
В грим-уборной после концерта звучало радио: немка Лале Андерсен неторопливо пела о сладких свиданиях под уличным фонарем. Наушники переносной радиостанции лежали в кастрюле, получалось достаточно громко. Песню передавали по несколько раз в день, но слушатели на фронте требовали еще и еще. Это стало похожим на эпидемию.
В грим-уборную вошел подвыпивший антрепренер с красивой квадратной корзинкой для пикника в руках. В ней лежало что-то тяжелое. Игриво помахав корзиной перед актерами, Финк поставил ее на стол и тоже присел послушать радио. Слова песни были незатейливыми, но вызывали острую тоску по мирным временам. Девушка по имени Лили Марлен часто прибегала на свидания к своему солдату. Их тени под уличным фонарем сливались в одну. Все видели счастье влюбленных. Фонарь у ворот опустевшей казармы горит до сих пор, девушка по-прежнему приходит сюда. Но больше нет встреч. Увидимся ли снова, Лили Марлен… Mit Dir, Lili Marleen…
Вернер подпевал, дирижируя одной рукой и покачиваясь из стороны в сторону. Он хорошо знал певицу, они вместе выступали в берлинских кабаре. Ее настоящее имя было Лизалотта.
Песня закончилась, а растроганный антрепренер все никак не мог успокоиться:
– Ну разве не чудо наша Лизалотта? А вот дорогой доктор Геббельс терпеть не может «Лили Марлен». Под нее не помаршируешь! Он Лизалотте выступать запрещал. Мы, как могли, подкармливали бедняжку, когда она без работы сидела… Кстати, о продуктах!
Антрепренер подвинул корзину к артистам.
– Вам к Рождеству.
Анна подняла плетеную крышку и увидела красиво уложенные деликатесы и бутылку шнапса. Деликатесы были типичным немецким эрзацем – прямоугольные разовые упаковки с кофе, кружочки шоколадок, бисквиты, цилиндр с какой-то лимонной пудрой, колбасные консервы. Но от одного их вида закружилась голова.
– Все прошло прекрасно, друзья мои!
И Финк добавил по-русски:
– Вполне!
Он часто повторял это слово.
– Вернер, можно поинтересоваться, откуда у вас это «вполне»?
– А, еще одна берлинская история!
У входа в «Катакомбы» стоял русский вышибала, очень представительный мужчина – «вот с такими усами», показал Финк. Полковник царской армии. Силач. Бузотеры боялись с ним связываться. Полковник плохо понимал немецкую речь, но всегда внимательно слушал и кивал. И говорил это свое «вполне». Его ценили как прекрасного собеседника.
Финк достал сигару, сжал ее своими пухлыми губами, раскуривая. Ароматный дым заклубился над его молодой блестящей лысиной.
– Изумительный вкус у этой кубинской! Их перестали продавать с самого начала войны. А друг прислал мне целый ящик к Рождеству… Какой сюрприз! Вы знаете, что с сигарами надо вести себя иначе, чем с сигаретами? Сигары не любят торопливых. Вы набираете полный рот дыма и ждете, ждете, пока она раскроет свой вкус… Потом медленно выпускаете дым изо рта. Вот так…
Антрепренер медленно выдохнул, растягивая наслаждение. Длинный столбик пепла на его сигаре был готов обломиться, и Финк щелкнул по нему, небрежно сбросив на пол.
– Хотите анекдот? Гитлер спрашивает у своего астролога, кто виноват, что дела идут все хуже. Тот отвечает: «Евреи». «Но у меня их давно нет!» – удивляется Гитлер. «А у ваших врагов есть!»
Казалось, Финка не заботило, что кто-то еще может его услышать.
– Ох, Вернер, прошу вас, будьте осторожнее.
– Знаю, знаю, дорогая Анхен.
Глаза антрепренера заискрились смехом.
– Но я не заставлял вас улыбаться!
Финк наставительно погрозил Анне и Полотову:
– Аплодировать и хохотать можно только всем вместе. И только в правильных местах!
Он провел пальцами вдоль губ, как бы застегивая свой болтливый рот на молнию. Сигара помешала ему, антрепренер изобразил, что застежку заело, и опять рассмеялся.
– Ладно, не будем больше об этих уродах. Какие платья и парик привезти вам из Берлина, дорогая Анхен?
Только позже Анна узнала, что в тот день он отдал им свою собственную рождественскую корзину, а сам остался без деликатесов.
Легкий крупповский грузовик подпрыгивал на ухабах. Актрис укачало. Сидевший в кузове вместе с труппой Финк не умолкая говорил и много смеялся, но в глубине его глаз почему-то мелькало беспокойство. Он, как всегда, рассказывал истории из своей берлинской жизни.
Анна уже столько раз слышала от него, что в Берлине особенный воздух. При словах Berliner luft в ее голове возникали образы воздушного десерта и раздавался опереточный марш про город, где все цветет и процветает.
Припевы этого неофициального берлинского гимна: «Luft, luft, luft! Duft, duft, duft! Pufft, pufft, pufft!» – казались отрывисто лающими «вуф-вуф-вуф».
