Кокетливая Дина из их фронтовой бригады после выхода из окружения попала в поселок Осинторф и быстро поладила там с немцами. Они до такой степени оценили ее талант, что решили не замечать, что она еврейка, и разрешили выступать где угодно. У нее даже появился личный грузовичок с охраной. Но это не спасло Дине жизнь. Устроив засаду, партизаны расстреляли и Борович, и ее автоматчиков.
Капитолина простонала:
– Не могу я больше для них выступать, не могу! Уже целый год мы этой мерзостью занимаемся… Перед немцами было легче играть, чем перед этими… Анна Георгиевна, вот скажите мне – вы тоже заметили? Что у них во внешности что-то общее есть. Пыльные они какие-то. Наверное, держали свои вещички в нафталине, дожидались… Нет, не в одежде дело! Просто они кажутся слугами. Аккуратными и сытыми слугами.
Она говорила о русских участниках праздника.
– Мы тоже так выглядим? – спросила Анна.
Капитолина исподлобья посмотрела на нее. Из радиоприемника продолжал петь Петр Лещенко:
– Да все мы тут предатели. Со злом разве можно договариваться? Чуть уступишь, даже по мелочи, потом только хуже будет… Вот я комсомолка. У меня брат – летчик. Что я ему скажу? – в голосе девушки почувствовались слезы. – Нет, уйдем мы с Ваней. К партизанам.
Ее наивная смелость встревожила Анну.
– А как вы их найдете?
Думая о партизанах, она всегда вспоминала того парня с повязкой на голове, убежавшего из колонны пленных. Ей хотелось верить, что он не погиб. Но в лесу было проще встретить смерть, чем партизан.
– Другие как-то находят, – неуверенно сказала Капитолина. – Я весточку вам пришлю.
Худенькая, со школьным бантом, Капа была совсем не похожа на героя, но Анна поняла, что Семилетова не передумает.
Праздник продолжился в буфете, туда переместилась вся поселковая интеллигенция. Гости пили шнапс и коньяк – кто маленькими, кто большими глотками. Среди них, предлагая тосты за фюрера всего немецкого народа, вальяжно разгуливал один вернувшийся из эмиграции князь.
Финк с усмешкой посмотрел на сборище.
– Не хватает только главного электрика с бутылкой минеральной воды и колотым льдом на столике. Чтобы ладошки охлаждать… Отцу нации пить, курить и спать с женщинами не пристало.
Антрепренер стоял у окна, играя своей незажженной сигарой и с любопытством поглядывая на улицу: там у входа в театр девушка в модном приталенном пальто кокетничала с немецкими солдатами.
– Друзья, видите вон ту очаровательную фройляйн? – спросил Финк у Анны и Полотова. – Как вы думаете, чем она зарабатывает свой хлеб?
Не торопя их с ответом, он взял спички, стал раскуривать сигару.
Пекарская всегда гордилась своей проницательностью. Она внимательно посмотрела на девушку: на ее ярко накрашенные губы, на короткие волосы с простой укладкой (несколько заколок на ночь, и жиденькие волны готовы). Ничего особенного в этой русской девушке не было. Анна решила, что она служит машинисткой в канцелярии.
– Машинисткой? – насмешливо переспросил Финк, склоняясь над неровным огоньком сигарной спички. – В канцелярии?
Пекарская снова задумалась.
– Ну, хорошо. Допустим, она – учительница в школе.
Финк хохотнул.
– Учительница? В школе?
И нацелил задымившую сигару на Полотова.
– А вы что скажете, Даниэль?
– Думаю, она находит себе кавалеров среди солдат, – жестко ответил Полотов.
– Не угадали, дорогие мои. Не угадали… Я только что узнал, что эта фройляйн – главный местный палач. Никто из солдат не захотел, а она сразу…
Финк рассказал ошеломленным актерам, что камера смертников в окружной тюрьме вмещает ровно двадцать два человека, если они будут стоять, прижимаясь друг к другу. Когда набиваются эти двадцать два – среди них старики, женщины, дети, всех ведут к оврагу, где их расстреливает из пулемета эта девушка. Выполнив работу, она снимает с мертвых женщин приглянувшуюся ей одежду, приводит ее в порядок и с удовольствием носит.
– Держу пари, что на пальто и платье фройляйн найдутся несколько аккуратно заштопанных дырочек. Пошли, проверим? – И Финк с пьяным азартом бросил обугленную спичку на подоконник.
Пекарская отвела глаза.
– Нет, Вернер, спасибо. Мне одного вашего рассказа хватит, чтобы не спать ночью.
Словно услышав этот разговор, девушка подняла голову и посмотрела на них. У главного палача оказался немного застенчивый, по-девичьи нежный взгляд. Почему-то от этого стало еще страшнее.
А Финк, как назло, продолжал рассказывать.
– Идиоты из наших и мадьярских частей ходят глазеть на расстрелы. Но даже у них нервы долго не выдерживают.
– Она местная?
– Мне сообщили, что москвичка. Была санитаркой в вашей армии.
Он приобнял притихших актеров.
– Ах, друзья, я вас огорчил! Простите! Это потому, что у меня плохое настроение. Мы были такой командой. Это было таким удовольствием – весь год работать вместе.
– Были? Было?
– Так точно! Меня отзывают в Берлин. Без всякой видимой причины. Неужели еще одну награду хотят добавить к «Мороженому мясу»?
Финк тронул свою медаль «За зимнюю кампанию на Востоке».
