Край, куда труппа приехала поздней осенью 1942 года, был бесконечно далек от блистательного Берлина. Он вдобавок показался безлюдным. На сотни километров тянулись черные вековые леса, лишь несколько раз выглянули хутора и деревни, лепившиеся по краям болот, да мелькнул на полустанке деревянный вокзальчик.
Жизнь в этих местах, конечно, существовала всегда. Просто она шла своим неспешным ходом. Летом колосилась пшеница, коровы перед закатом солнца с мычанием возвращались домой с пастбищ. Женщины и дети ждали их на деревенских улицах, подзывая звонкими голосами. А зимой среди белого спокойствия и синих теней медленно ползли розвальни с сеном, и раскрасневшиеся ребятишки, визжа, катались с горок.
В древние времена Комарицкая волость была дальним пограничьем Московии, цари ссылали сюда провинившихся стрельцов. Здешний народ всегда отличался своеволием. В Смутное время комаринские мужики присягали самозванцам. Крепостное право их почти не затронуло, но они успели побыть колхозниками. Нельзя было сказать, что им это понравилось.
Именно в таком краю немцы разрешили русское самоуправление. Солдатам вермахта было приказано считаться с населением, и они выполняли приказ, словно не принадлежали армии, которая зверствовала в соседних областях. Им даже приходилось воздерживаться от грабежей и сидеть рядом с русскими на киносеансах.
Республика быстро разрослась, вобрав полмиллиона человек, у нее появились свои вооруженные силы, здравоохранение, газеты и образование. Перед войной в главный поселок и его окрестности переехало немало выпущенных по амнистии бывших ссыльных. Так что специалисты были местными.
И тут же рядом в лесах тайно жили другие люди: партизаны, а еще те, кто называл себя партизанами, на деле оказываясь уголовниками или дезертирами. Бойцы РОНА, Русской освободительной народной армии, входя в деревни, тоже изображали из себя партизан, чтобы найти сочувствующих и расправиться с ними. Жестокость была такой же, как в Соловушках. Людей сжигали вместе с домами.
Случалось, настоящие партизаны выходили из леса, чтобы присоединиться к РОНА. А солдаты РОНА, в свою очередь, переходили к партизанам. Крестьянам приходилось кормить и тех, и других, и немцев. В самом начале, когда народное движение еще принадлежало стихии, это можно было бы назвать продолжением русской гражданской войны. Если бы не немцы…
Театр располагался в двухэтажном здании бывшего техникума. Внутри было душно от натопленных печек, пахло старыми духами и немецкими сигаретами. В зале сидело местное руководство, интеллигенция, служащие и разношерстная группа офицеров РОНА с Георгиевскими крестами на рукавах.
В центре сцены висел на фоне свастики портрет фюрера с подписью: «Гитлер освободитель». С одной его стороны был прикреплен лозунг: «Труд создает благосостояние». С другой – флаг и герб новой республики.
Торжественное собрание началось гимном. Заиграл оркестр, и все встали.
Земля и воля – кто только не обещал их русским. Песня исполнялась в советских театрах еще до войны. Один из ее авторов был лауреатом Сталинской премии.
Слово взял немецкий майор, назначенный присматривать за самоуправлением. Он поздравил собравшихся с тем, что они честно строят в своем краю Новую Европу. После него бургомистр перечислил особо отличившихся жителей республики и объявил, что они получат в подарок коров. Снова заиграл оркестр, усилив торжественность момента.
Выступали с речами служащие управы, учителя, врачи. По большей части люди немолодые. Мужчина в добротном старомодном костюме с жилеткой, дама, у которой на плечи была накинута потрепанная рыжая лиса с одним стеклянным глазом – каждый нашел теплые слова в адрес Третьего рейха и фюрера.
И при этом очень по-русски трещали березовые поленья в печках, и попахивало родным дымком, и лица говоривших отличались славянской мягкостью. Но почему-то и эти русские, и их праздник выглядели ненастоящими. Даже валенки, стоявшие на полу гардеробной, казались театральным реквизитом.
Начался сборный концерт. Конферансье, он тоже отвечал за пропаганду, произнес очередное благодарственное слово вождю Германии. Пекарская и Полотов отыграли Офелию и Гамлета. «Я не любил вас… Что ж, я заблуждалась». После них выступили Семилетовы со своими поющими пуговицами. Их музыкальная буффонада очень понравилась залу, но Капитолина раскланивалась с бледным, ничего не выражающим лицом. Артистка Семилетова не хотела смотреть в глаза своим благодарным зрителям.
В комнатке, где она и Пекарская переодевались после концерта, радио трещало об успехах люфтваффе на Восточном фронте. Новости закончились, и зазвучал «Чубчик»[15]. До войны вся страна заслушивалась этой полузапретной эмигрантской песенкой. Голос певца был очень искренним.
Вздохнув, Капа кивнула на радиоприемник.
– Вот этого Лещенко точно простят после победы. За один талант простят…
Она помолчала и вдруг сказала:
– Дина Борович погибла.
