Мое сердце ныло от боли. Наши громкие вздохи эхом разносились по комнате. Эти стены стали свидетелями боли двух сердец, которая сжигала их изнутри. Каменный дом скрывал двух человек, изможденных от плача о жизнях, которые не вернуть. На перекрестке судеб плакали дед и его внучка. Горе было нашим верным спутником, постоянно сидящим у нашего изголовья. Оно крепко держало нас за руки и не отпускало. Прошлое ранило с невероятной силой.
Мне все еще не хотелось в это верить. Каждый раз, когда я думала о том, чтобы навестить могилы родителей, в сердце разгорался пожар. Однажды Ясин поймал меня, когда я попыталась сбежать из дома, чтобы добраться до кладбища. Он схватил меня за руку и повел в дом.
– Ты хочешь умереть? – кричал он тогда.
– Если ты еще раз так сделаешь, я тебе этого не прощу, Эфляль! Ты больше не пойдешь туда! Ты не умрешь. Ты будешь жить! – отругал он меня.
Ком застрял в горле. Внутри разливалось чувство бесконечной утраты.
– Дитя мое, – произнес Баран Демироглу, когда наши общие слезы стали медленно иссякать. – Ты вся дрожишь.
Я не могла признаться, что меня трясло от тоски и грусти.
– Выпей чего-нибудь горячего. У тебя могло резко упасть давление. Хочешь поесть? – начал спрашивать он по-отечески.
От этого мне стало еще больнее. Не говоря ни слова, я медленно отстранилась от него и глубоко вздохнула.
– Где у вас тут раковина? – спросила я надломленным голосом. Баран Демироглу позвал одного из своих людей и попросил проводить меня в ванную.
На нетвердых ногах я направилась следом, не обращая внимания на головокружение. Войдя в ванную, я закрыла дверь. В зеркале я увидела свое отражение; глаза, доставшиеся мне от матери, были красными от слез. Я чувствовала, что разваливаюсь на части. Лицо отекло, макияж размазался, и выглядела я просто ужасно. Я умылась, хлестая себя по щекам, словно надеялась, что это могло избавить меня от внутренней боли. Воспоминания об одном моменте из прошлого эхом отдавались в ушах.
