Правильно. Никогда. Макс подходит ко мне, присаживается напротив, кладет свои руки мне на колени. Начинает тянуть. Ближе и ближе, а я вдруг так сильно начинаю его ненавидеть, что дергаюсь всем телом и резко встаю, отходя подальше. Он упирает голову в кулак, пару мгновений сидит так, молчит, но потом тоже поднимается. Мы снова друг напротив друга: я тяжело дышу, он просто молчит. Мне больно не из-за того, что снова призналась ему в любви безответно, даже не из-за того, что он меня вынудил это сказать, а из-за папы. Когда он уходил, то даже на меня не посмотрел, и это хуже всего. Я его разочаровала…
Макс делает на меня аккуратный шаг, но я выставляю руку перед собой и мотаю головой.
— Не подходи.
— Амелия…
— Я хочу, чтобы ты сейчас ушел.
— Давай…
— Синий сарафан! — повышаю голос, он застывает, и теперь я точно знаю — не притронется, поэтому отворачиваюсь, крепко сжимаю тумбу и шепчу, — Просто уйди.
Но вот в чем загвоздка: когда он уходит, мне не становится лучше, а наоборот. Шутка века, не меньше. Получаешь, что хочешь, а потом выясняется, что хочешь обратного, да?
Где-то на дороге в Палермо
Артур с силой бьет по рулю
— Сучонок! Видела?! Ты видела?! Наглый, вонючий ублюдок!
— Артур…
— Ирис, не смей! Даже, твою мать, не вздумай пытаться меня переубедить! — рычит, сжимая кожу сильнее, — Он заставил ее!
— Она его любит.
Тут ему крыть нечем. Чтобы он не делал — Амелия любит этого напыщенного козла. Черт, будь его воля, он бы выпустил ему всю свою обойму прямо в башку, но… перед глазами тут же встает его маленькая девочка. Он хорошо помнил тот вечер, когда привез ее домой. После того, как Амелия все ему рассказала, он тут же собирался ехать в Москву, но она буквально висела на его руке и рыдала в голос: папочка, не убивай его. Папочка, пожалуйста. Папочка, я люблю его. Я не смогу жить, если с ним что-то случится, я этого не переживу! Пожалуйста. Я люблю его…
Эта истерика до сих пор стоит у него в ушах, и за каждую слезу, Артур ненавидит Александровского лютой ненавистью. Он все испортил. Жизнь ей искалечил, просто ради шутки, просто потому что мог. Ублюдок!
Снова бьет по рулю, чтобы хоть как-то скинуть с себя это бушующее, разрушающее чувство, но оно отступает лишь когда его любимая жена кладет руку сверху на его. Они стоят почти в пустыне — нет здесь никого. В таком состоянии ему сложно вести машину, точнее он не рискнет. Вдруг что? С ним же едет любовь всей его жизни, а он ее не подвергает даже гипотетической опасности.
Она же его и смягчает.
— Успокойся, не думаю, что нам есть о чем переживать. Видел, как он себя повел? Как за спину завел? Как смотрел на тебя? А на нее? Думаю, что Макс любит ее не меньше.
— Ирис, ты так наивна…
— Разве?
— Да. Какое это имеет значение? Петр тоже любил Марию. Чем кончилось напомнить?
— Но у Марии не было тебя.
— А что я могу? — усмехается горько, — Видела, что она делает и как говорит о нем? Глаза ее видела?
— Видела… — тихо соглашается, а потом, шумно выдохнув, прижимается к его плечу лбом и шепчет, — Но я и его глаза видела. А Август? Слышал, как он о нем говорит? Прямо, как Амелия о тебе говорила в его возрасте. Папуля то, папуля сё. Ревнует, наверно, дико… Я ревновала.
Артур карикатурно закатывает глаза, и Ирис улыбается — узнает в нем дочь.
— Она так на тебя похожа… думаешь, позволит дать себя в обиду?
— Когда-то позволила.
— Сейчас все иначе. Артур… Давай дадим им шанс? Вдруг… вдруг у нее получится то, чего у нас не вышло? Столько лет без тебя… мне так тяжело было, и я вижу, что ей тоже тяжело. Она по нему скучает, грустит, сожалеет… Может быть… ей не придется ждать пол-жизни, чтобы быть рядом с тем, кого она так любит?
Артур бережно поднимает лицо своей женщины и стирает слезы большим пальцем, а Ирис ему вдруг улыбается.
— Если ты помнишь, то сам был не лучше. Ты меня похитил.
— Я тебя не похищал, — с улыбкой парирует, — Забрал.
— Ох, эта твоя английская способность вывернуть все наизнанку. Удобно…
— Замолчи…
— Давай попробуем, — тихо говорит ему, и Артур также тихо цыкает.
— Ты же понимаешь, что он ее заставил?
— Скорее всего да, но… может он просто по-другому не умеет?
— Меня это не волнует.
— Если не получится, мы всегда сможем ее забрать. Я сама убью его, в случае чего.
— Нет. Это сделаю я, пусть ненавидит меня, но будет в безопасности…
Разум не должен вмешиваться в любовные дела. Правильно рассуждает любимая женщина или неправильно — это безразлично. Любовь выше разума.
Джек Лондон. «Мартин Иден»
Амелия; 23
Мы погружаемся в машину в полной тишине, едем тоже примерно в таком же стиле. Август очень быстро засыпает, и я бережно поглаживаю его по волосам, улыбаюсь. Он такой милый, палец сосет, хотя клятвенно заверяет, что нет! Вранье это все! Сказки! Ага, конечно. Макс молчит. Он бросает на нас короткие, редкие взгляды, но не достает — и на там спасибо.
Конечно, когда машина останавливается у огромных, железных ворот, у Августа словно срабатывает будильник — он тут же поднимает голову, сонно потирая глазки кулачком, и тихо спрашивает.
— Уже приехали?
