— Я бы сыграл, — виновато объяснил он ей. — Вот сел бы и сыграл, чтоб оно как при тебе звучало. Мне самому не нравится, что оно стоит мертвое… А знаешь что? Я научусь. Они все меня сегодня достали, ты же слышала? Но может, они и правы. И мама твоя, и Татьяна, и эти… Токуда с Сяопином, японский бог бы их побрал. Татьяна сказала, двадцать лет еще проживу, так это, считай, музыкальная школа, училище и консерватория — все успеваю. А ты потом приедешь… не спорь, приедешь, я же знаю, и я сыграю тебе, вот эту, мою любимую, из фильма, помнишь? Я тебе обещаю. Честное слово даю. А ты пообещай, что, когда я научусь это играть, ты приедешь. Просто навестить…
Он поставил портрет, как положено, пообещав жене впредь следить за Надеждой внимательнее, что за безобразие, в конце-то концов, хозяйничает, как у себя дома. Оглянулся на котов — они стояли в дверях бок о бок, выжидательно глядя на него, в сонных глазах читался вопрос: та-ак, разбудил среди ночи, что еще выкинешь?
— Больше ничего, — пообещал Евгений Германович. — Честное слово. Пошли спать, ребята.
Все втроем они устроились на кровати, они теперь так и спали — коты на одной половине, хозяин на другой. Вообще то раньше, в прошлой жизни, Тихону валяться на хозяйской кровати категорически запрещалось, и он позволял себе это тем более приятное занятие только в отсутствие законных владельцев кровати. Но времена поменялись, хозяйка куда-то исчезла, а за хозяином нужен глаз да глаз, не набегаешься из другой комнаты. Он и сам это понимает, не возражает, он у меня вообще понимающий. То есть у нас, — примерно так Тихон объяснил положение дел поначалу смущавшейся Марусе.
… Приткнувшиеся к спине коты приятно грели поясницу. Они, конечно, распустились совсем, но зато от них польза, работают грелками, — подумал, засыпая Моцарт. И от медсестры этой невоспитанной, как бишь ее, тоже польза… и спина меньше болит… и волшебный пендель выписала… в чем-то она права, конечно… Потом слова стали путаться, исчезать, и вместо них зазвучала мелодия. Та самая, его любимая. Но почему-то играли не фортепиано и не оркестр, как обычно, а одинокая скрипка выводила грустную, нежную, щемящую мелодию. Ее никто не подхватывал, как полагалось (тогда было бы все громче, все больше аккордов, аж мурашки по коже), но скрипка вновь и вновь настойчиво повторяла одно и то же. Она пела все тише и тише, пока не устала и не умолкла совсем.
…Часы напомнили, что скоро полночь. Они утверждали, что надо соблюдать режим, что завтра рано вставать и предстоит день, полный тепла, солнца, моря и новых непривычных, очень важных хлопот. Но сон не шел совершенно. Анна подошла к окну, теперь она проводила у окна много времени, потому что море и солнце — это вам не голуби и трамваи, которые так любил считать глупый кот Тихон Хренников. Город внизу переливался огнями, черный бархатный задник вдали обозначал море, сливающееся с черным же небом. Интересно, когда она сможет позвонить матери? Давно уже надо бы позвонить, но никак не набраться смелости. Да и по голосу мама поймет… Нет, пусть злится, пусть проклинает легкомысленную и эгоистичную вертихвостку-дочь, забывшую все, чему ее учили. Пусть думает, что она исполнила мечту и безоблачно, бессовестно счастлива. И Моцарту надо бы позвонить. Нет, позвонить она не сможет. Хотя бы написать. Что-нибудь не обязывающее, дружеское. Но это тоже потом, не сейчас. Пусть сначала все утрясется и встанет на свои места.
И еще вдруг подумалось… Был у них странный разговор, давно, много лет назад, а она запомнила. Тогда умер отец, и они много говорили о смерти, потому что так было легче, чем молчать. Она говорила, что папа умер, и ему, наверное, там хорошо. А мама осталась, и ей здесь невыносимо больно. И это несправедливо, потому что мама этого не заслужила, она любила своего Иосю безоглядно и преданно. И как она будет жить без него, чем заполнять пустоту — непонятно. А Моцарт говорил, что в их случае тоже не так важно прожить долго и счастливо, важно умереть в один день. А иначе не надо ни долго, ни счастливо, если поодиночке. И к тому же один памятник дешевле, чем два, Елене меньше хлопот. Раз, говорит, мы познакомились из-за гусей, пусть на моей половине выгравируют эти ноты. А она сказала — пусть на моей половине напишут: «Любимой — от Моцарта», все будут ломать голову, а она войдет в историю. И тогда уж никаких гусей, не порти общий памятник. На твоей половине должно быть что-нибудь из Моцарта. Он уперся тогда всерьез, будто немедленно надо было решить вопрос про их будущее совместное надгробие:
— От какого Моцарта, если я с тобой в один день помру?
— Ну тогда не в один, поживи еще недельку-другую, утверди эскиз, оплати — и помирай тогда, — уже смеялась Анна, она не умела долго думать о грустном и вообще на тот момент собиралась жить вечно. Ну да, другие умирают, а они с Моцартом — никогда и ни за что.
— Если непременно надо ноты, то пусть вот эту музыку, мою любимую…
