— Сто раз говорила, можно уже и запомнить, — закатила глаза Анна. — Свиридов. Романс из фильма «Метель», раз любимый, так запомни уже! Но опять же глупо: похоронен — Моцарт, а ноты — Свиридова. Все, надоел мне этот дурацкий разговор!
…Ее пальцы сами опустились на подоконник и взяли первые аккорды. Как не хватает здесь инструмента. Как здесь, в этой ее воплотившейся мечте, всего и всех не хватает, черт побери!
Наутро Евгений Германович действует по намеченному плану. Оттого, что у него наконец-то опять есть план, ему радостно и почти спокойно. Зарядка, душ, завтрак, обязательные утренние мелочи… И вот наконец он подходит к пианино. Ставит рядом круглую табуретку (Анна отчего-то говорила, что играть, сидя на стуле — дурной тон) и долго двигает ее из стороны в сторону, стараясь разместиться по центру, да еще и так, чтоб коленки не упирались в инструмент, а руками не приходилось тянуться вперед — оказывается, хитрая наука, с его-то ростом. И вот наконец открывает крышку.
И почему-то понимает, что просто тронуть клавиши — нельзя. Он и сыграть-то может только гамму, «Собачий вальс» и бессмертных гусей. Поэтому так сразу и нельзя, неуважительно вроде.
— Э-э… Здравствуй… — говорит он зачем-то. Сам понимает, что обращаться к пианино — глупо, поэтому поднимает глаза на портрет. Жена смотрит с удивлением и не улыбается, как вчера. Повинуясь тому же странному порыву, он берет портрет и переставляет его с крышки на подставку для нот. Теперь Анна совсем рядом и смотрит уже не свысока, а с любопытством.
— Ты прости меня, я пока не умею… — с трудом подбирает слова Моцарт, обращаясь непонятно к кому. В конце концов, пианино тоже живое, Анна так и дочери всегда говорила, когда та начинала учиться: не колоти по клавишам, оно живое, ему больно, надо уверенно и нежно, вот так, смотри, моя хорошая…
Услышав, что хозяин разговаривает с кем-то, в комнату подтянулись Тихон и Маруся — проверить, проконтролировать, помочь, если надо. Никого постороннего не обнаружив, они посмотрели друг на друга, многозначительно кивнули и, разделившись, уселись справа и слева от табуретки, как сфинксы.
— Вы чего, ребята? — удивился Моцарт.
— Мы ничего, — пожал плечами Тихон, а Маруся просто улыбнулась.
— Думаете, я рехнулся? — догадался хозяин. — Не дождетесь! Просто я решил научиться играть на пианино. Зачем — не спрашивайте, долго объяснять.
— Очень надо спрашивать, — дернул боками Тихон. — Мы вчера все слышали.
— Тем более, — кивнул Моцарт. — Я так решил, значит, надо выполнять. Придется тебе, голубчик, потерпеть. Я знаю, что ты не любишь пианино. Так что можете идти на кухню, я вам там паштет положил. По поводу начала моей новой жизни.
Но волшебное слово «паштет» отчего-то не оказало обычного воздействия — Тихон не испарился, а лишь покосился на свою подружку и остался сидеть на месте. Маруся смотрела с ленивым интересом, она еще не знала, что это за предмет.
— Ну как хотите. Можете оставаться, но чур, не мешать. А то выгоню. Я твои истерики помню, дорогой.
Тихон фыркнул и покосился на подружку, теперь он беспокоился не о себе, а о том, как его драгоценная Маруся отнесется в предстоящей какофонии.
Он посидел, глядя на клавиатуру. Погладил клавиши.
— Не бойся! Надо уверенно и нежно, вот так, смотри…
Моцарт послушался, и нажал-погладил все клавиши справа-налево, черные и белые, не пропуская ни одной. Пианино удивилось, встряхнулось, просыпаясь. Евгений Германович повторил то же движение в обратном направлении. Тихон сделал страдальческое лицо, но не ушел, а переместился к Марусе и к басам, очевидно, они его меньше раздражали, чем нервные и суетливые верхние ноты. В принципе, в этом Евгений Германович был с ним согласен, часть клавиатуры правее середины ему тоже нравилась гораздо меньше левой.
Потом он вдруг вспомнил, что Анна однажды, смеясь и приговаривая, что дает уроки игры на фортепиано самому Моцарту, заставляла его играть про гусей не одним пальцем, как он привык, а всеми пятью — о, это было непросто, но через полчаса он освоил и это, за что был удостоен иронической, но все же похвалы. Улыбаясь приятным воспоминаниям, Евгений Германович повторил и закрепил успех. Ура! — он играл пятью пальцами.
— Вот так-то! — он хвастливо подмигнул Анне и подумал, что она обязательно бы скептически хмыкнула. — А я еще и не то могу!
И он сыграл на всех белых клавишах, начинал с мизинца левой руки, шестую клавишу подхватывал уже большим пальцем правой — еще пять нот, а там опять продолжал левой. Дело шло медленно, он сбивался, но проиграл-таки по всей клавиатуре слева направо и обратно. А потом еще раз. И почувствовал, что устал так, как будто взобрался на средних размеров вершину, причем с полной выкладкой и без остановок. Даже пот на лбу выступил.
— Вон оно как… — удивился вслух. — А я и не думал. Девчонки по два часа играли, и по три.
