Мастер в несколько движений, будто рисует на песке, а не на камне, изображает крышку от рояля в виде крыла, получается очень похоже.
— А если парус? — глаза Анны блестят, ей всегда нравилось выбирать вещи.
Еще несколько взмахов — и крыло исчезает, появляется парус. Моцарт с интересом следит за процессом превращения.
— Парус все-таки лучше, да, Женя? — оборачивается к мужу Анна. — Слушай… а может, вообще ни то и ни другое, а просто ноты?
На блестящей поверхности волшебным образом появляются пять линеек и ноты. Моцарт вытягивает шею, рассматривая. Собирается спросить, что за мелодия, ведь не «Жили у бабуси», их он узнал бы, но не успевает.
— Убирайте все! — командует Анна. — Просто «ANNA» на черном фоне, в верхней трети. И буквы пусть не стоят ровно, а улетают, как птицы — вы понимаете?
Серый человек молча кивает, ноты исчезают, будто смытые волной.
— Слушая, Аня, а почему рисунки так легко исчезают и появляются? — беспокоится Моцарт. — Это же камень, так не должно быть! Наверное, это плохой материал?
Он наконец встает и подходит к надгробию, проводит рукой по ровной блестящей поверхности, в которой отражается и свет люстры, и его собственное озабоченное лицо. Камень холодный и твердый, Моцарт отдергивает руку и выпрямляется, чтобы исчезло его отражение на поверхности траурного черного зеркала.
— Убедился? Не волнуйся, все в порядке, — смеется жена и снова поворачивается к серому человеку. — Спасибо, вот так и оставим.
Серый человек кивает и направляется к выходу. Анна, что-то весело щебеча, идет его провожать. И тут Моцарт спохватывается.
— Погоди! Аня, постой! Я не понял, ты что — умерла?!
Он спросил это легко, без всякого надрыва, имея в виду — зачем столько хлопот, если она жива-здорова и вполне, судя по всему, довольна собой, счастлива своей новой жизнью на новом месте. Зачем огород городить, и где его потом хранить, это надгробие с ее именем? Не в комнате же! На лоджии? Или в гараже?
— Аня! Объясни мне, в конце концов…
— Женя, я не знаю, — оборачивается Анна, уже стоя в дверях. В коридоре почему-то не горит свет, и ее фигура тоненьким силуэтом вырисовывается в подсвеченном странным белым светом прямоугольнике. — Ну что ты ко мне пристал со своими глупыми вопросами?
Но увидев обиженное выражение его лица, смягчилась, впорхнула обратно и, почти невидимая в темноте, легко коснулась губами его щеки:
— Я правда не знаю, Женя! Тут все другое, я не привыкла еще, и сама мало что понимаю.
И убежала вслед за серым человеком, оставив дверь полуоткрытой.
Евгений Германович, прижав ладонь к щеке, постоял несколько секунд в растерянности, а потом шагнул к дверям и выглянул наружу. На лестничной площадке горела самая обыкновенная тусклая лампочка, и никого не было — ни Анны, ни серого человека. Моцарт покачал головой, недоумевая, осторожно закрыл дверь.
И проснулся. Умылся, сделал зарядку, принял душ. Позавтракал. Накормил котов. Не помогло — думать об этом сне не хотелось, но и не думать было невозможно. Картинки кружились в голове как вялые, но неотвязные осенние мухи. Включил компьютер, проверил почту — ничего. Зашел даже на ее страничку ВКонтаке, но ее не было там с августа. Криво усмехнулся: понятно, у человека новая жизнь, не до старых контактов. Решил так: сон приснился из-за недавнего разговора с Ларисой (про себя он уже давно называл ее просто по имени), когда она сказала — представьте, что ваша супруга и в самом деле… ушла. Вот он, доверчивая душа, и представил. А Анна жива-здорова и, скорее всего, счастлива. Но просто ушла из его жизни, нет ее больше, хоть как это назови. Отсюда и сон, выкрутасы подсознания.
Отчасти успокоив себя таким образом, Евгений Германович решил развлечься уборкой. Не то чтобы ему очень хотелось навести чистоту, но сегодня вечером возвращается Надежда, и он не должен ударить в грязь лицом, обнаружив свою беспомощность и неумение вести дом. Нет, пирогов, он, конечно, не напечет, но приготовить макароны по-флотски может. И полы помыть ему вполне по силам. Но сперва он позвонил Ларисе и спросил, не нужна ли помощь. Нет, спасибо, не нужна, папа в хорошей больнице, у них все есть, она справляется. Привычной улыбки в голосе не было, и Евгений Германович подумал, что так один за другим гаснут теплые лучи осеннего солнца под натиском тяжелой свинцово-серой тучи. И пожалуйста, попросила она после паузы, не бросайте занятия. Если вы не против, она попросит того мальчика, ее бывшего ученика, вы помните, он играл на конкурсе? Он прекрасный мальчик, третий курс консерватории. Хорошо, покорно согласился Моцарт, не мог же он сейчас ей возражать и твердить о своих желаниях.
— Но пообещайте, что вы вернетесь при первой возможности! Я буду вас ждать!
— Обещаю, — один лучик еще сопротивлялся, еще успел выглянуть в сужающийся просвет. — Даю честное слово.
