Пуанты для дождя полностью

Надежда Петровна была счастлива. Сутки в плацкартном вагоне пролетели, как один волшебный миг, а как же иначе, ведь она не просто ехала домой, она возвращалась к Жене, и он даже обещал встретить ее на вокзале! Никто и никогда е встречал ее ни с работы, ни из поездок, впрочем, она и ездила в последний раз двадцать лет назад — с Пашкой на Азовское море, дикарями. Мужу, тогда он еще был, было наплевать на встречания-провожания. А сегодня ее будут встречать! Ее возвращения ждут, о ней помнят, о ней заботятся. Он будет стоять на перроне и высматривать ее вагон. Он подхватит ее сумки (сумок было множество, все с продуктовыми подарками непутевым горожанам от хозяйственной деревенской родни) и донесет их до дома, и они станут их вместе разбирать на кухне, определяя, где грибы, где лечо, а где варенье — малиновое, его любимое. А потом будут вместе ужинать и смотреть телевизор, она в подробностях расскажет о свадьбе и о тамошней родне, он о том, как жил тут без нее целую неделю. Таких возвращений и встреч у нее еще не было, поэтому Надежда Петровна искрилась от счастья и предвкушения, и без устали рассказывала соседке по купе о «своем» — какой он заботливый, и умный, и на гитаре, и встретит вот, и ужин, наверное, сам приготовит, он умеет!

— Муж? — улыбалась соседка.

— Нет… пока, — притворной смущаясь, опускала глаза долу Надежда, давая понять, что это вопрос времени и ее желания.

— Да, такие, как ваш, теперь редкость, — вздыхала соседка и принималась жаловаться на своего, как она говорила, «диванодава».

Надежда Петровна слушала эти жалобы будто приятную музыку, подчеркивающую ее собственную избранность. Но стоп… Некстати всплывшее сравнение сразу испортило ей настроение. А что, если за неделю ее отсутствия… Но думать об этом она себе запретила. Во-первых, потому что Лариса Борисовна, как уже было установлено, женщина порядочная, а стало быть, за неделю на чужое не покусится. А во-вторых, она только на своем пианино тренькать и умеет, а Германыч — он мужик, и его надо кормить и обихаживать, а этого Лариса делать не умеет. С отцом жить — это одно, а я мужиком — совсем другое, тут подход нужен, навык.

Отчасти успокоившись, последние полчаса Надежда Петровна все же провела в томительном ожидании: соседке отвечала невпопад, то и дело выскакивала в коридор, чтобы свериться с расписанием, бегала в туалет мочить и укладывать непослушные волосы, смотрела на часы — словом, буквально не находила себе места. И когда поезд подходил к перрону, она уже стояла в тамбуре с сумками наготове, изо всех сил всматриваясь в проплывающие мимо окна фигуры.

Женя не подвел, Женя встретил. Было уже темно, похолодало, и лужи на перроне под светом ярких сине-белых фонарей сверкали серебром. Выскочившую из теплого нутра вагона в вязаной кофте Надежду Петровну окатило холодом, но она, не замечая, бросилась к Жене, с налету чмокнула в щеку — холодная! — и принялась поправлять на нем шарф.

— Давно ждешь? Замерз? А я тебя сразу увидела! — радостно затараторила Надежда Петровна, хватая его озябшие руки и тщетно пытаясь отогреть их в своих небольших ладошках.

— Да мне не холодно! — от такого напора Евгений Германович даже смутился. — Ты сама-то… На вот, я тебе куртку прихватил, мне Павел выдал, ты ведь уезжала, еще тепло было.

Надежда разом замолчала и позволила укутать себя в ношенную синтепоновую курточку, как в горностаевое манто, и украдкой глянула в сторону вагона — соседка, стоявшая у окна, помахала ей рукой. Надежда Петровна с достоинством светской дамы кивнула, продернула свою руку в согнутую крендельком Моцартову, и, подхватив сумки и пакеты, они отправились на стоянку.

В машине она тоже молчала, чем удивила своего спутника.

— Устала? Или расстроена чем-то? Как съездила?

Надежда Петровна коротко, без энтузиазма, отчиталась. Дела брата перестали ее интересовать, как только она села в вагон. Сидела, ждала отправления, и гоняла в голове невеселые мысли. У брата теперь все в порядке, у него теперь семья. А у нее один Пашка, на которого хоть бы какая дура-баба позарилась и взяла бы к себе жить. И тогда она, Надежда, хотя бы на старости лет пожила в покое. Или бы вон вышла бы она тоже замуж. За Моцарта, разумеется. И переехала бы к нему жить, чем каждый день бегать по пять раз с этажа на этаж. Она ведь и так у него по полдня проводит, весь дом на ней — прибрать, постирать, погладить, приготовить, заштопать, котов обиходить. Но потом — извините, Надежда Петровна, пожалуйте к себе домой, Золушкино время до десяти часов и проваливай в халупу из королевского дворца. Эх, Анька, дура несусветная, такого мужика променяла непонятно на кого! Любви ей, видите ли, под старую попу захотелось, как будто не в любви она всю жизнь прожила, как конфетка в нарядном фантике. А она, Надежда, ничего хорошего в своей жизни не видела. И наверное, уже не увидит. Вот и сейчас — встретил, курточку привез, чаем напоит, и домой погонит.

— Надюш, ты чего? — покосился на нее Моцарт, притормаживая у светофора. — О чем задумалась?