Этой картины так долго ждали – я сам ее так долго ждал, мы делали ее в общей сложности почти десять лет… Тешу себя надеждой, что это не может быть впустую. Но я не загадываю. Мне дорого, что все члены съемочной группы готовы продолжить работу со мной на таких же крупных проектах. Что актеры, звезды не разбежались после съемок, проклиная день и час нашего знакомства… Молодой оператор Опельянц поднялся на этой картине на совершенно новый уровень, а маститый композитор Артемьев написал одну из лучших партитур для кино.
Мне все это дорого.
Значит, будут и следующие проекты с той же командой – может быть, более успешные, может быть, менее. Главное – нельзя останавливать процесс большого дыхания, «Большого стиля» в русском кино…
Тяжело. Чувство опустошения пока сильное…
Конечно. И все-таки заканчивается перезапись, понесли на кодирование, и ты понимаешь: все, по звуку точно ничего нельзя изменить. И сразу начинается: вот тут можно было лучше сделать и вот тут… Конечно, эти секунды пролетят – никто не заметит, но я-то знаю.
Да воевали-то тоже веселые люди. Понимаешь, мы к нагнетанию ужасов не стремились. Мы хотели снять картину изнутри, глазами тех людей – из сорок первого. А не с высоты прошедших лет: ах, как это было страшно и невыносимо. Люди жили внутри войны.
Мне важно, чтобы зритель смотрел картину, не задумываясь: тяжело – не тяжело. Где-то зажмурился, где-то заплакал, но война идет – и жизнь идет. Зато когда он выйдет из кинозала – пусть глотнет воздуха и скажет: Господи, какое счастье, что все это не сейчас и не со мной! И еще очень важно, чтобы он сказал: Господи, как же мы можем забывать этих людей?! И совсем хорошо, если шевельнется мысль: а вот те мальчишки, чьи тела заметает снегом под Москвой, они за какие ценности воевали? За те, которыми я живу? А стоят ли мои ценности таких жертв?..
Вот! Это была моя задача. Если хотя бы десять процентов зрителей испытают подобное чувство, весь наш труд был не зря. Мы потеряли иммунитет к проблемам и принимаем за великие страдания полную чушь. И только когда жизнь, не дай бог, сильно бьет человека болезнью, катастрофой, представление о масштабах приходит в норму…
Неужели надо обязательно встать на край небытия, чтобы оценить всю прелесть ежедневного бытия?
Это называется «гиперреализм». Не связанный с натурализмом: если ты обратила внимание, у нас и кровь, и оторванные конечности, и кишки наружу – все очень деликатно, без нажима, мы нигде не упиваемся кровищей. Страх войны – он не в количестве развороченных животов! Недаром бой снят в тумане: так еще страшнее для человека. Все стреляют, кто-то куда-то бежит, двигаются танки. Их не видно, только грохот в тумане, потом пулеметная очередь, кто-то упал рядом с тобой…
Вот это, на мой взгляд, настоящее пекло войны и настоящий ад войны. Никто ничего толком не понимает, но чья-то гибель все время рядом…
С одной стороны, да. С другой – вы еще не видели вторую часть картины. Арсентьев – человек из Достоевского. Тот, кто кричит «Бога нет!» и ждет немедленного возмездия. Он ненавидит Котова и тем не менее сам выводит его из-под расстрела. Дело в том, что Котов – его единственный реальный противник. А если у тебя есть реальный противник – ты человек. Существование Котова делает Арсентьева человеком. В остальном Митя иссушен, выжжен изнутри. Там через всю картину будет бабочка летать, которую он в финале прихлопнет…
