Скажем, черная пехота, о которой почти никто не знает… Ведь Сталин отдал распоряжение вооружить черенками мужчин, которые оказались на оккупированной территории! Пятнадцать тысяч человек были пущены в атаку на немцев с черенками от лопат! Немцы обалдели! И объяснение было чудовищное – вы что хотите, чтобы вернувшиеся фронтовики резали тех, кто остался? Логика чудовищная… Но это правда. Каждый эпизод картины рожден из реальных событий. Я пытаюсь понять психологию людей на войне… Вот Сталинград, лютая зима – и наши солдаты выкладывают бруствер из замерзших трупов… Из убитых солдат… Строить невозможно, материала нет… И к людям уже не относятся как к людям, а просто как к охранительным заграждениям от пуль… И это не зверство, а случай, когда война становится привычкой, частью жизни, когда понятия жизни и смерти смещаются…
Кстати, о морозах. Конечно, история не терпит сослагательного наклонения, но опять же… А что, если бы в 1941-м была такая зима, как сейчас? Восемь градусов тепла. Где бы немцы остановились? Как бы они прошли? Нам помогли эти страшные, невероятные морозы…
Когда погружаешься в этот мир, появляется иной взгляд на то, что происходило. Понять быт войны вообще трудно. Ежесекундно жить в состоянии человека, которого могут убить. Это дает совершенно иное ощущение реальной действительности сегодня…
Вопрос актуальный. Мы сейчас уточняем регламент. Кажется, у нас есть шанс: картина не должна выйти за границей. Если мы покажем ее только здесь, то, возможно, она окажется в Каннах – если ее возьмут, конечно…
Но если это не так, то просто предложим посмотреть…
(2010)
Интервьюер:
В незавершенном виде мы демонстрировали картину дирекции Каннского фестиваля. Конечно, как люди вежливые, они сказали, что фильм им понравился. Но пока не обсуждалось ни открытие, ни закрытие, ни конкурс. Сказать откровенно, мне бы было важно показать картину в Каннах. Причем дело даже не в конкурсе. В свое время с этим фестивалем было связано много надежд. Сейчас я уже к нему поостыл, и меня интересует чисто прагматическая сторона вопроса. Картина приобретена компанией Wild Bunch, которая имеет права на прокат в мире, и, конечно же, им, может быть, даже больше, чем нам, нужно, чтобы картину посмотрели в Каннах, будь это гала– или какой-то специальный показ, где фильм посмотрят журналисты, деятели кино. Надеюсь, что все случится, а уж в каком виде – не принципиально.
О Венеции я впервые слышу от Вас. Я вообще никогда не готовил картины к фестивалям, в том числе и фильм «12» – к Венецианскому фестивалю. Притом что за год до этого приезжал Марко Мюллер и просил картину, но она была не готова. На следующий год мы ее дали. Не было никогда тайного умысла подготовить картину к какому-то фестивалю. Может быть, поэтому у меня достаточно много «нечаянных радостей» и наград фестивалей.
А показать дилогию в Каннах и Венеции – было бы красиво. Но уж как Бог даст.
(2010)
Интервьюер:
Те двадцатилетние, которые придут на мой новый фильм, были маленькими детьми, когда выходили «Утомленные солнцем»…
Было бы заблуждением делать картину только в расчете на тех, кто смотрел первый фильм. Мы намеренно ушли от этого. Меня возбуждало другое: во флешбэках может оказаться та же девочка из «Утомленных солнцем», которая теперь тащит раненых. Это должно эмоционально влиять на зрителя.
А сидеть, бояться, что будут сравнивать с первым фильмом…
Нет.
Страх есть всегда, но перед проектом, а не перед прошлым. Страх не найти правильного пластического языка, ошибиться в расстановке акцентов. Многие считают, что каждую картину надо снимать как последнюю, а я считаю, что как первую! Все начинаешь сначала!
А бояться – не сделать бы хуже «Механического пианино»… Снял, выпустил и пошел дальше.
Страшно, конечно, было, но глаза боятся, а руки делают. Куда деваться?
