Тем не менее, уже не обращая внимания на сие извечное зарево, в вечернее время людские жилища даже здесь, как и во всех остальных концах града, наполнялись самой насыщенной за весь день разноголосицей. Пастухи пригоняют скот с пастбищ, с криком носится ребятня, отчаянно путаясь под ногами, собачий лай, козье блеяние, стук копыт и незлобная ругань дворни — все будто специально собираются вместе, чтобы проводить светило на ночной покой. Для того лишь, впрочем, чтобы на рассвете не менее дружным гомоном встретить его приход с восхода.
Тверду сейчас до всего этого дела не было. Вряд ли он не обращал внимания на суету уходящего дня по привычке. В конце концов, мирных дней в его жизни набиралось вовсе не так много, чтобы можно было к ним привыкнуть. Просто он понятия не имел, не выйдет ли из всего, что он задумал, еще большего худа, а потому перетирал сам с собой до последнего, перебирая варианты и примеряя их на себя то так, то этак.
Ровно до тех пор, пока не очутился перед искомым подворьем. И отступать стало некуда.
— Чо надо?
Он его сразу и не заметил. Ражий детина, мало чем уступающий в обхвате взрослому быку, привалился плечом к высокому тыну и с ленивым интересом смотрел на новоприбывшего.
— Боярина.
— Иди отсель. Покудова я те свово боярина не показал, — хмыкнул детина, довольно подмигивая проходящим с коромыслами девкам.
— А ты, молодец, поди да скажи, кто пришел. Думаю, батюшка Полоз захочет меня принять.
Первыми всполошились куры. С паническим кудахтаньем, бестолку хлопая крыльями, они горохом сыпанули из-под ног. Потом дружно зашлись бешеным, задыхающимся лаем собаки, пытаясь оборвать державшие их цепи. Лишь после этого от дремотных вечерних забот отвлеклись, наконец, люди.
— Это что за оборванец?
— Зовите стражу!
— Пошлите в гридницу.
— Да что он о себе думает?
По чести сказать, Тверд в этот момент не думал ни о чем. Он просто тащил по двору упирающегося и подвывающего бугая, вывернув ему руку так, что тот вынужден был бежать впереди, согнувшись в три погибели. Что для него было, наверное, несказанно обидно. Потому хотя бы, что именно таких татей, в затасканной, заляпанной, в серой от пыли одежде и кожаной броне, верхний край которой болтался не на ремне даже, а на кое-как приспособленной верви, он и обязан был на подворье не пропускать. И потому еще, что после этого случая опоясывание мечом передвигалось снова вперед, на очень неопределенное будущее. А в особенности потому, что девки с коромыслами с куда большей охотой залились смехом не от его шутки, а когда его закрутили, изогнули, заставили чуть ли не по-бабьи взвыть от боли и, наподдав под зад, поперли в ограду.
— Это что еще такое?
Голос на удивление был чист и мелодичен. Таким бы песни петь да девок убалтывать, а не на неприятности напрашиваться.
— Смотря кто спрашивает, — сплюнул под ноги тягучий сгусток Тверд. Человек, преградивший ему путь, ни статью, ни шириной плеч не отличался. Зато по его рукам, что упирались в бока и торчали из-под закатанных рукавов узловатыми поленьями, в нем без труда можно было признать матерого бойца.
— Да ты, холоп, батогами, чай, давно не угощался?
— С чего это ты решил меня холопом кликать?
— А мне до одного места, холоп ты или закуп. Все одно такому подлому отребью никто не дозволял врываться на подворье княжьего ближника.
— Ну так мне как раз княжий ближник и надобен. Я вот сему отроку, — для наглядности дернул кверху вывернутую руку привратника Тверд, отчего тот снова взвыл, скривился лицом и приподнялся на цыпочки, — и пытался это объяснить, покуда он грубить не начал.
— За то, что он грубить начал, — брови незнакомца сшиблись на переносице, — заместо того чтобы молча наподдать под зад, ему всыпят плетей. А еще больше всыпят за то, что оказался таким никчемой. Эй, Цыбуля, Ворох, хватайте этого горе-стражника и тащите на конюшню. Что с ним делать — слышали.
Тут же два бородатых гридня, один — рыжий, другой — русый, с редкой проседью в усах, кинулись исполнять веленое.
— Что встали?! — прикрикнул на начинающую собираться вокруг дворню старший охраны. — Ну-ка, геть по своим делам!
— Эй, да я его знаю!
Голос раздался праворуч. Тверд очень сильно постарался не зыркнуть в ту сторону, продолжая стоять с невозмутимым видом византийской статуи. Отметил лишь, что голос знакомым ему не показался.
— Это ж он тогда ночью на подворье к нам прокрался. Мы тогда еще в стрельне на заднем дворе дежурство несли. Вышли — и нос к носу с ним столкнулись… Убег, гад, — тут же поспешил вставить гридень, почему-то умолчав о том, что, убегая, этот гад успел хорошенько ему наподдать.
Старший усмехнулся.
— Стало быть, сам решил вернуться, не дожидаясь, пока тебя сыщут. Добро.
— Что-то я погони за собой в эти седмицы не замечал.
— И поэтому решил вернуться и спросить — где она?
Сухая ухмылка обладателя певческого голоса Тверду не нравилась совсем.
— Так сдашься или луки нам готовить? — немного помолчав, вздохнул старшой.
— Не сдаваться я сюда пришел. И не ратиться. Мне боярина надобно видеть.
