Он написал было цифру 5000, но Мистер Мурр как-то особенно громко заурчал, встал и боднул меня головой в подбородок. Рука банкира дрогнула, помедлила и нарисовала перед пятеркой двоечку.
– Я слышал, что у вас проблемы с Эдисоном? – протянул он мне чек на двадцать пять тысяч.
– У мистера Эдисона довольно странные представления об этике деловых отношений.
– Возьмите мою визитку, при необходимости обращайтесь в любое отделение нашего банка, вам помогут, – Шифф встал, давая понять, что разговор окончен.
– Благодарю, – я поднялся и перенес недовольно вякнувшего Мистера Мурра на соседнее кресло. Жаль, не могу чем-нибудь еще порадовать котейку, ведь результатом разговора я наверняка обязан ему, вряд ли бы Шифф стал меня слушать до конца. Да, вот так, котик и его роль в великой русской революции.
В гостинице меня ждали две телеграммы из Москвы – одна хорошая и одна плохая. У нас случился крупный провал в Нижнем Новгороде, где филеры летучего отряда Медникова сумели выйти сперва на агента, а затем на типографию, арестовано почти полсотни человек. Зубатов небось дырку для ордена вертит – захвачен тираж «Правды». Оставалось надеяться, что система налажена и даже в наше отсутствие ребята сумеют вывести из-под удара другие типографии.
И вторая – подтверждение по Николаю Шмиту. Если красинские сработают как надо, а в этом было мало сомнений, еще один источник финансирования окажется у нас, а не у Ленина.
На следующий день ребята встретили меня у стойки, отвезли через бурлящий даун-таун на Grand Central Station и усадили в поезд до Чикаго, куда я и прибыл на следующий день утром.
До отправления поезда на Сан-Франциско оставалось еще шесть часов, багаж перегрузят и без меня, так что я стоял у вокзала Union Depot в рассуждении, куда бы отправиться. Найти Луи Салливана или Френка Райта? Но они чистые архитекторы, их творчество я и так знаю… Сыскать Альберта Кана? Но он еще ничем не успел прославиться… Так я и брел в раздумьях по краю тротуара, пока со мной не поравнялась пролетка.
– Мистер, за доллар по городу, – с сильным немецким акцентом обратился ко мне возница, что называется, на удачу. Немец… в Чикаго… и я понял, куда надо ехать.
– Памятник мученикам Хеймаркета знаешь?
– Да… На кладбище Вальдхейм в Форрест Парке… – уже заинтересованно ответил извозчик. – Отвезу и подожду, не сомневайтесь, но дорога неблизкая, час туда, час обратно.
Цену он, конечно, задрал, наверняка туда можно было доехать по железке дешевле, ну да бог с ним.
Шестнадцать лет назад, первого мая, в Чикаго бастовали сорок тысяч рабочих, а по стране – триста пятьдесят тысяч. Последовали локауты, стычки с штрейкбрехерами и полицией, анархистские листовки, многотысячный митинг протеста на Хеймаркет-сквер. Там-то «неустановленное лицо» и бросило бомбу в полицию, началась пальба, четверо убитых и десятки раненых. Власти разгромили рабочие организации и схватили восемь немцев-анархистов, причем только один из них был на площади в момент взрыва. Дальше неправедный суд и пять смертей – один покончил жизнь самоубийством, а четверых повесили. Похоронили их на кладбище Вальдхейм, через два года в их память Интернационал объявил первое мая днем солидарности трудящихся, а через шесть лет всех их признали невиновными и воздвигли памятник.
Я подошел к скульптуре женщины, вставшей над павшим рабочим, и прочел выбитые на постаменте слова «Придет день, когда наше молчание окажется мощнее ваших криков!».
Рука сама сжалась в кулак и поднялась к виску.
Рот Фронт, ребята.
В этот раз мы постараемся сделать лучше.
Venceremos.
Телеграммы, полученные перед отправлением из Чикаго, не порадовали. Вагон с нашим «сельскохозяйственным» грузом пытались по дороге ограбить, таможенные пломбы были сорваны, и все застряло в Колорадо, на станции Гранд-Джанкшен. А ребята не очень понимали, что делать дальше. Дома все было еще хуже – провал ширился, и я отписал Савинкову, что нужно останавливать печать, прикинуться ветошью на месяц-другой и менять систему конспирации.
И вообще, как бы это не было началом черной полосы…
Перебив билет до этой самой грандиозной узловой станции, я погрузился в пульман – живое свидетельство извивов англосаксонской мысли.
Железные дороги Соединенных Штатов начали с вагонов сидячих – дань генетической памяти старушки Европы, – но довольно быстро наступил облом. Это дома, за океаном, можно добраться от столицы до столицы за полдня в поезде, а тут страна немножечко побольше. И как только пути стали чуть длиннее суточного перегона, возник естественный вопрос – а как спать? С дилижансами-то все было просто – днем едем, ночуем в гостиницах – а вот с поездами этот метод сильно увеличивал простой и, следовательно, сроки окупаемости.
Строить же спальный вагон, как в Европе, с отдельными купе – это недостойно первопроходцев. Мы построим переселенческий фургон, но роскошный! Тем более что у нас уже есть сидячий вагон. И Джордж Пульман, чье имя стало нарицательным, создал это адское творение на колесах, по недоразумению зачисленное в синонимы роскоши и комфорта.
