– Вы должны немедленно покинуть город. Следующий поезд на Сан-Франциско через два часа, вполне успеете. До отправления никуда не выходить. Если мы увидим вас где-либо, кроме гостиницы и станции, я арестую вас по обвинению в неповиновении властям.
Собрался я быстро, благо вещей было мало. Портье принес лимонного сока, я запил им две таблетки аспирина и отправился на вокзал. Эх, как там дела у Митяя? Очень бы кстати пришлись его смеси…
Митяй довольно оглядел выстроенные пузырьки с ярлычками, все двести штук. И заполненную до последней клеточки таблицу – причем уже вторую, с более тонкими рецептурами. Ту, первую, он доделал самостоятельно за два месяца. Еще неделя ушла на сравнение растворов. Пять номеров, давших наилучшую прозрачность, он отправил телеграммой Михаилу Дмитриевичу. Нет, не сам – на телеграф он ходил с Мартой.
А через два дня пришел ответ, и с ним большой-пребольшой облом – еще двести рецептур, с разницей в четверть и в ползолотника. Митяй приуныл: лето уже кончилось, а работе конца-края не было видно. И как ни крути, еще месяц придется потратить, даже если впахивать с утра до ночи, училище ведь никто не отменял. С горя Митька даже забастовал – закрылся у себя в комнате и неделю читал все подряд, пока Марта не прикрикнула и не напомнила про обещанное Михаилу Дмитриевичу. Но за эту неделю нашлось решение – среди прочитанных книжек был «Том Сойер», и Митька, поначалу подивившийся методу покраски забора, вдруг понял, что запросто может поступить так же.
Теперь после занятий он возвращался не один, а в компании пятерых-шестерых одноклассников, и дело пошло куда как быстро. Митька нарезал друзьям задачи, научил их правильно выполнять процедуры – и все сосредоточенно делали крайне важное дело, которое им поручил сам инженер Скамов.
Марта с Ираидой, конечно, поворчали для порядка, но кормили всю компанию исправно. Тем более что ребята повадились делать вместе и домашние задания. И уже через неделю Михал Дмитричу ушла телеграмма с точным рецептом смеси для самого прозрачного раствора.
До Фриско я доехал без приключений, даже десна малость затянулась и почти перестала ныть. Привычно проверил почтовое отделение, получил несколько телеграмм, одна из которых, из Москвы, заставила меня буквально застонать – Митяй наконец-то подобрал правильную формулу. Эх, что же не на пару месяцев раньше… Ладно, и так хорошо получилось. Теперь надо быстро оформить бумаги, срочно патентовать и продавать лицензии здешней «биг фарме». Помнится, «Алка-Зельтцер» поначалу продвигали как средство от головной боли. А выстрелил он лет через тридцать, когда упирать стали на эффективное снятие похмелья. И запустили рекламу, где в стакан кидали не одну, а две шипучие таблетки – продажи моментально удвоились. Вот и мы пойдем этим путем, а патент оформим на меня и Митяя.
Сразу садиться на океанский пароход было выше моих сил, тем более у меня были важные дела – докупить еще техники и навестить Беркли. Куда я и отправился познакомиться со своей «альма-матер» да поводить носом насчет одной бумажки.
Нужного человека мне заранее сыскали наши эмигранты в Америке, а его подноготную вскрыли по моему заказу пинкертоновцы. И теперь я шел по лужайке кампуса на встречу с университетским архивариусом во всеоружии.
Разговор с мистером Джеффри Н. Стедманом – младшим прошел в деловой, конструктивной атмосфере. Для начала он отправился искать запись о моем дипломе, логично не преуспел и вернулся с обескураженным видом. Затем я попросил чем-нибудь помочь, потому как мне без настоящего диплома жизни нет. Мистер Стедман поупирался, но некоторые факты его жизни, добытые пинкертоновцами, сделали его гораздо сговорчивей. А небольшая сумма и вовсе позволила заключить обоюдовыгодное соглашение. И в архивах Беркли появилась лишняя строчка, а у меня на руках – левый диплом на мою фамилию. Вернее, «копия взамен утраченного».
Примерно таким же способом я получил и несколько бумажек в мэрии – например, документы на «семейный участок» кладбища, копии купчей на «ферму Скаммо» и другие. И теперь раскопать, что я не американец, стало совсем сложно.
На следующий день доехал товарняк с датскими сеялками, их и купленные в Америке перегрузили на пароходик. Еще через пару дней я с отвращением вступил на борт пакетбота-транспасифика и отплыл во Владивосток.
Опасения были не напрасны: весь путь, в полтора раза больший, чем переход по Атлантике, я исправно блевал и валялся без сил на койке. Не помогали ни лимоны, ни анисовое масло, да еще иногда принималась ныть заживающая десна. В редкие минуты, когда я мог подняться, нужно было заставлять себя съесть хоть что-нибудь. Эти две недели стоили мне, наверное, трех лет жизни и килограммов пяти-шести, судя по ставшей свободной одежде.
Во Владивостоке меня с корабля пришлось буквально нести, настолько я измотался.
