Третья эпистола из Швейцарии была от доктора Амслера, он информировал, что в состоянии пациента достигнут значительный прогресс, но он считает необходимым как минимум на следующий год повторить курс. Кто бы сомневался, но повторим, повторим, нам живой нобелевский лауреат не помешает, тем более Лебедеву там уже все знакомо.
Письма, связанные с Жилищным обществом, я отложил на потом и вскрыл конверт от Гриши Щукина – ну да, премьера в МХТ, быть непременно, дежавю какое-то. Но следом была записочка от Маши Андреевой – да, быть непременно, ибо премьера «На дне» и будет присутствовать автор. Опачки, а вот это очень серьезно, Горький нам нужен. Да и к Морозову, а без него никак не обойдется, у меня разговор имеется.
Телеграмма от Собко извещала, что Ян Цзюнмин добрался до Харбина, произвел на Васю, вернее, на его спину, неизгладимое впечатление и готовится к следованию дальше, до Москвы. В провожатые ему выделен один из путейцев, коего переводят на Варшавскую дорогу.
Дальше шла конспиративная почта, короткие кодированные сообщения. Пулеметы доехали до места, на Крите все в пороховом дыму, типографский провал в целом ликвидирован, предприняты некоторые ходы, необходима встреча. Надо отбить Савинкову подтверждение и назначить место.
Остались строительные дела, когда из стопки выпал небольшой голубоватый конверт с немецкими марками. Я подхватил его на лету и замер, прочитав обратный адрес – Баден.
И мое сердце… Вдох… Выдох… Вдох… Выдох…
Я вскрыл письмо и развернул лист бумаги.
Приезжает на Рождество.
Утром я проснулся в радужном настроении, быстро привел себя в порядок и проследовал завтракать.
За столом уже сидел Митяй.
– Ну-с, молодой человек, поздравляю!
– С чем? – распахнул глаза Митька.
– Через месяц-другой на твое имя будет оформлен первый патент, – я показал письмо Эйнштейна. – Отличная работа! Полагаю, ты заслужил награду.
– Коньки! – выпалил Митяй и сразу смутился.
– Коньки? Хм… А почему? Нет, раз коньки – значит, будут коньки, но объясни, пожалуйста.
– Ну… это… в общем… – заерзал на стуле патентообладатель.
– Не мямли, докладывай коротко и по делу.
– Книжку прочитал. «Серебряные коньки» называется.
– Так, дай догадаюсь, барышня?
Митька обреченно кивнул.
– Ну и отлично, мы им всем утрем нос! Знаешь, кто лучший в мире катальщик на коньках? – я гордо повел бровью, Митяй прыснул. – После училища пойдем покупать коньки.
Магазинов спорттоваров в Москве еще не водилось, вместо них работали оружейные, они же охотничьи. К разнообразным стволам и патронташам прилагались также вещи «для господ спортсмэнов», среди которых я с удовольствием увидел «сборные гантели системы инж. Скамова». Дальше шли залежи седел, трензелей, шпор и прочего для верховой езды, куча крайне необходимых зимой удочек, всякие ракетки для лаун-теннисов, и только в углу торчали финские сани (эдакий снежный вариант рикши) и вожделенные коньки. Выглядели они странновато, почти как беговые гаги моей молодости, но с длинным завитком спереди. Было и нечто похожее на фигурные, но тоже с закруглением там, где я привык видеть зубья, да и каблук был низковат. Митяй, конечно, вцепился в них, особенно после моего обещания показать кое-какие фокусы на льду, и получил первые коньки.
Ладно, пока так, а дома надо набросать чертежик и заказать нам нормальные.
На заводе Бари меня каждый раз поражало сочетание суперпрогрессивных висячих перекрытий кузнечного и котельного цехов с целым городком традиционных бревенчатых домиков управления, конюшни, столовой, больнички и квартир для служащих. По хрусткому снежку я заскочил к кузнецам с эскизом коньков, получил заверения, что управятся дня за три, и двинулся дальше, в больничку.
В свежевыбеленных сенях скинул пальто и калоши, пошел по коридору налево и уже совсем было толкнул нужную мне дверь, как сзади мне на плечо легла тяжелая рука.
– Нельзя сюда, господин хорош… Инженер!!!
– Ваня? Федоров? Какими судьбами?
– Слесарем теперь здесь, а сегодня по болезни в сторожах.
– Ну молодец, давай, у меня сейчас дело, а потом поговорим, – и я снова повернулся к двери, но Иван заступил мне дорогу. А от входа к нему на помощь спешил Миша Николаев, рабочий с завода «Динамо», коего я знал по технической школе Бари, и тоже начал оттирать меня в сторону.
– Нельзя, Михал Дмитрич, больные там, зараза…
Какая, к черту, зараза, я же на встречу пришел, амбулатория, третья дверь по коридору налево, там ждет Савинков… Стоп, а что тут делает Николаев? Тьфу ты, вот я тупой, они же как раз Бориса охраняют!
– Мы с вами сегодня одинаково небрежны, ребята.
Пароль произвел нужное впечатление – Николаев замер, а Иван шумно выдохнул и, осклабившись, распахнул дверь:
– Инженер, так ты из наших, вот здорово!
– Из наших, из наших, только – тсс!
В палате было тихо и чисто, как и положено в больничке, и только из-за белой занавески в углу доносилось тихое похрапывание – там под легким одеялком спал Савинков. Я уж решил было подождать, но Борис как почуял, вскинулся и уставил на меня мутный глаз, держа руку под подушкой.
– Ф-ф-фух, Сосед, чуть не напугали…
