– Хорошо, а что дальше? Вот вы разрушили до основанья, а затем… – я намеренно процитировал недавно появившийся перевод «Интернационала», отчего Георгий бросил на меня быстрый взгляд, – оказались в чистом поле вообще без крыши над головой и, что еще важнее, без нужных умений. Вроде бы есть старые кирпичи, доски и обломки – а что с этим делать, неизвестно. Можно собрать все камни в кучу, накрыть досками – но у нас получится еще хуже, чем было. А ведь кроме нас с вами и домохозяина есть еще и подвальные жильцы. Вряд ли они обрадуются, когда останутся без крыши над головой.
Поэтому нужно учиться строить, а сломать мы всегда сможем.
– Ну и чему же именно учиться? Марксизму? Но это же современное начетничество, выводить все, от идеологии до искусства, из потребностей брюха – это явное упрощение, схематичность и сведение всего многообразия жизни к двум-трем заученным формулам.
– Да, марксизм сейчас вроде модной болезни, все через него проходят, – усмехнулся я, вспомнив и Чернова, и Струве.
– Да и народничество меня не удовлетворяет. Я считаю, что наше освободительное движение будет все-таки движением рабочих.
– Ну тогда вам прямая дорога в синдикалисты.
– Возможно. А учиться-то чему?
– Да самым простым вещам – управлению производством и самоуправлению граждан, организации кредита, даже торговле, всему тому, что потребуется, после того как «дом будет сломан».
– И где же этому учат?
– Да хоть в земствах. Или в профсоюзах. Вы поймите, каждый умелый и образованный человек будет на вес золота! Знаете, как мы мучаемся с артелями от нехватки агрономов, фельдшеров, ветеринаров, учителей?
– Погодите… так вы тот самый Скамов? До меня только сейчас дошло!
– Ну, в известном смысле «тот самый».
Так вот в спорах мы до Москвы и доехали, разве что на пересадке в Томске прикупили по шубейке, а то мороз уже давал о себе знать. Расставаясь, я записал его адрес и обещал написать, когда будет ясность с организацией обучения. Но не раньше, чем его проверит Савинков.
Ну вот я и дома.
Торжественно распахнулась монументальная дверь парадного подъезда, остались позади приветствия швейцара и Никанорыча, ковровая дорожка на мраморных ступенях лестницы, и я на секунду застыл перед дверью. Вздохнул, вытащил ключ и тихо повернул его в замке.
Дома.
Полосатые бело-зеленые обои, сумасшедший запах Ираидиной выпечки, деревянные панели, вешалка и трюмо, в котором я – в припорошенной снегом томской шубейке, мохнатой сибирской шапке и непонятной то ли от возраста, то ли от снега сединой в бороде.
– Ну что, Михал Дмитрич, не встречают нас? – спросил я свое отражение, глядя ему в серые глаза. – Ничего, это мы сейчас… Эге-ге-гей, есть кто живой?
Мгновение было тихо, потом на кухне что-то упало, в глубине квартиры бухнула дверь, застучали шаги, разом распахнулись все три двери в прихожую, но первым успел Митяй, ткнулся в меня, да так и застыл, обхватив обеими руками, под радостные возгласы Ираиды и сентиментальную слезу, пущенную Мартой.
Дома.
Наверное, впервые в этом времени я настолько отчетливо почувствовал, что я дома. И что теперь это мое время, моя страна и мой мир.
Скинув верхнюю одежду, помывшись с дороги и раздав американские и дальневосточные подарки, я обещал Митьке, что обязательно все расскажу, но сперва дела, и сел разбирать гору почты.
Каталоги, приглашения и прочая мура, примерно две трети кучи, сразу ушли в отвал. Была уйма писем по артелям – движение перло в гору, особенно после съезда и рассылки его материалов по губерниям и уездам и, судя по всему, в новый год мы войдем при пяти-шести тысячах артелей. Савелий Губанов писал о подготовке второго съезда, Муравский – о том, что хрен его дадут провести в Москве и о проработке варианта с Дмитровым, где была сильная потребительская кооперация. Одна беда, в Дмитрове не было достаточно большого зала. Хотя можно попробовать арендовать склад, но его черта с два протопишь, дело-то будет в холода, до начала сезона сельхозработ.
Очень порадовало отправленное еще летом из Цюриха письмо Лебедева. Аргон оказался весьма электропроводен и при подаче тока светился фиолетовым. Неугомонный Петр Николаевич проверил и другие газы: особенно круто, оранжево-красным светом, сияли трубки с неоном. А гелий светился в спектре от желтого до зеленого, в зависимости от давления. А еще Лебедев жаловался, что Эйнштейн не дал ему опубликовать результаты до получения патента – странная привычка нынешних людей науки, так сказать, не от мира сего, немедля знакомить всех вокруг со своим выдающимся достижением, Эдисона на них нет. Альберт просто молодец, не зря хлебнул лиха в голодные студенческие годы, знает что почем. В его письме, кроме истории с патентом на трубки с инертными газами, было и сообщение о поданной заявке на «Алка-Зельтцер».
