– Раствор зеленого анилинового красителя в спирте, очень хороший антисептик.
– Какого именно красителя? – деловито спросил наш семейный медик, похоже, ее совершенно не смущало, что она сидит голышом на таком же раздетом муже.
– Он так и называется, бриллиантовый зеленый, точнее не знаю.
– И тебе про него рассказывал, разумеется, все тот же доктор Уайт в Калифорнии?
Никогда Штирлиц не был так близок к провалу.
– Нет, бомбейский брамин-йог Иоканаан Марусидзе, любимец Рабиндраната Тагора.
– Ах ты! – маленькие кулачки замолотили по моей груди.
Я перехватил ее тонкие запястья, повалил на себя и поцеловал в губы.
– Все-все-все, забьешь как мамонта! Давай спать, а то я уже еле языком ворочаю.
Деревянный вокзал Терийоки выглядел как несколько составленных вместе светлых домиков и был, так сказать, транспортным хабом для поселка, раскинувшегося на восемь верст между железной дорогой и заливом. До Питера всего сорок километров, поезда идут каждые полчаса, действуют финские законы. Неудивительно, что тут среди садов и сосен облюбовали дачи столичные интеллигенты и чиновники и что именно сюда, вплотную к главному городу империи, выдвинуло свои передовые базы подполье.
На вокзале меня встретил молчаливый молодой человек в летнем канотье с синей лентой и галстуком в мелкую голубую полоску – точно такими же, как и у меня, ответил на пароль и предложил доехать до места на извозчике.
– Далеко ехать?
– Километра три.
До назначенной встречи был еще почти час, и я решил пройтись и не прогадал. Яблони уже отцвели, но каждая дача утопала в деревьях, кустах и цветах, словно соревнуясь, где сад пышнее. Деревянные строения были на любой вкус – от самых обычных домиков до роскошных вилл в несколько этажей, с флигелями и службами, однако все они неуловимо отличались от привычных мне дач в Сокольниках да и вообще под Москвой. Где-то дома были с претензией на архитектуру, где-то просто год от года пристраивали крылья, мансарды и веранды, превращая цельный дом в нагромождение кубиков. Так и шел сорок минут, разглядывая чудеса финского стиля и гадая, где тут живут Репин, Менделеев или Павлов.
В просветах было видно спокойное море, вода тут почти не соленая, чистая и свежая, волн нет, искупаться бы…
Явка была устроена в двухэтажном доме с широкими белыми наличниками, принадлежавшем местному финскому активисту Уотинену. Впрочем, кем, как не активистом быть в девятнадцать лет?
В холле с плетеных стульев встали и загородили дорогу еще два молодых человека и допустили нас к лестнице на второй этаж только после ритуала с паролем и отзывом.
Провожатый миновал беленую печь-голландку с чугунными дверцами, открыл дверь и сказал:
– Вот, Георгий Аполлонович, это товарищ Большев.
Навстречу мне с кресла поднялся худощавый темноглазый брюнет со смуглой кожей, в черной рясе с крупным наперсным крестом. Было в нем что-то неуловимо итальянское, эдакий Гарибальди в молодости.
Он двинулся навстречу и, даже не подав руки, вперил в меня загоревшийся взгляд.
Ну, это даже не интересно, я не в гляделки играть ехал, но раз хозяин так хочет – нате, у нас в школе только ленивый не умел смотреть прямо в переносицу строгому завучу так, чтобы нельзя было поймать глаза.
Через полминуты, видя, что его прием не срабатывает, Гапон отвел свои буркалы и очень просто и душевно поздоровался.
– Очень рад вас видеть! – начал он с заметным украинским акцентом и наконец-то пожал мне руку.
– Добрый день! – кивнул я, высвобождая ладонь.
– Как вас по батюшке величать прикажете?
– Мирон Опанасович, – решил я выбиться из образа.
– Так вы теж з хохлив?
– Нет, это конспиративное имя.
– От шкода, люблю з землякамы поговорыты, сам я з пид Полтавы. Ничего, если я курить буду? – перешел он обратно на русский.
– Да пожалуйста, – курили нынче все поголовно, кроме меня. Курящие женщины считались «интересными», в головах бродили идеи, что курение укрепляет дыхание и помогает бороться с туберкулезом.
Гапон жадно схватил коробочку с папиросами, вытащил одну, зажег спичку, глубоко затянулся и начал рассказывать, едва мы устроились за большим столом, накрытым цветной скатертью.
– Нас только за год стало восемь тысяч членов, а за последние дни люди идут и идут, каждый день по несколько сотен или даже по тысяче, не успеваем записывать! У всех на верхах от недоумения рты раскрылись, а через два-три года все двести тысяч петербургских рабочих будут членами Собрания!
Мы разовьем деятельность во всей России, все промышленные центры, все даже отдаленные закоулки будут нами втянуты в Собрание, мы всю Россию покроем нашей сетью, это будет организация, какой еще свет не видел… У нас будет такая сила, что все должно будет подчиняться рабочему и вообще трудовому люду, и тогда… А сейчас надо идти к царю!
– Может, заняться пока организацией, – перебил я его и попытался ввести разговор в конструктивное русло, – переписать членов, подготовить эмиссаров в провинцию? Мы поможем изданием, людьми, связями, вот и будет крепкое дело.
