– Нет, сейчас каждое сословие предъявляет свои требования, жалуется на свои нужды в петициях к царю, страна переживает серьезный кризис. И рабочие, жизнь которых очень тяжела, желают также изложить свои нужды царю.
– Но их можно изложить и без шествия, – вклинился я в этот поток еще раз. – Вы же понимаете, что власть встанет на дыбы.
– Пусть! События надвигаются, и мы пойдем к царю соборно, все двадцать тысяч человек, и сколько еще будет примкнувших! Мы заставим его принять наши требования! – горячо возразил Гапон.
– Одной только гвардии в Петербурге и вокруг восемь пехотных и четырнадцать кавалерийских полков, больше тридцати тысяч человек, – попытался я охладить его пыл. – Сейчас разумнее отступить и сохранить организацию, нежели вести ее на погибель.
– С нами пойдут все предместья! Мы заставим нас слушать! – он зажег следующую папиросу от первой и резким жестом выкинул окурок.
Черт, да он просто азартный игрок, он повышает ставки! Ведь проигрыш забастовки означает конец Собранию, все новые члены как записались на подъеме, так и схлынут при поражении, и ему просто ничего не остается, как обострять ситуацию и выдвигать политические требования, чтобы остаться на гребне волны.
– Вы хотите ограничить самодержавие, – я старался противопоставить его проповеди холодный и рассудительный разговор, – а самодержавие не хочет ограничений.
– Да, но это ограничение было бы на благо как для самого царя, так и его народа. Если не будет реформ свыше, то в России вспыхнет революция, борьба будет длиться годами и вызовет страшное кровопролитие. Мы не просим, чтобы все наши желания были немедленно удовлетворены, нам достаточно наиболее существенных.
– Но самодержавие будет отбиваться, в город уже стягивают войска, – тут я блефовал, поскольку не знал, так это или нет, но в реале-то войска из других городов вызывали.
– Если государь не захочет нас выслушать и встретит пулями, то у нас нет более царя! – воскликнул священник и продолжил: – Великий момент наступает для нас, не горе, если будут жертвы. Не на полях Маньчжурии, а здесь, на улицах Петербурга, пролитая кровь создаст обновление России.
Иезуит, как есть иезуит – цель оправдывает средства.
– Третьего дня, как вы знаете, в Царском Селе умалишенный бросился с ножом на коляску, в которой ехал император, власти нервничают, генералы сами себя пугают и наверняка отдадут приказ действовать силой, – не оставлял я попытки достучаться до Гапона. – Сколько может погибнуть? В конце концов, могут убить и вас.
– А меня и так, и так убьют. Пока меня оставляют в покое, но ведь спустя некоторое время, когда все войдет в свою спокойную колею, меня непременно уберут… – неожиданно священник помрачнел. – Мой конец так или иначе неизбежен: в одном случае на баррикадах, в другом от ножа, яда, револьвера или в тюрьме…
Эк его шарахает… Но горяч, горяч, а тут, как говорил Феликс Эдмундович, надо бы иметь холодную голову.
– Да бросьте, давайте лучше вместе сделаем настоящие профсоюзы, сильные, по всей России, как вы и хотите, а не будем подвергать уже сделанное такому риску. Вы же людей на убой ведете!
– Никто никогда меня не понимал, и вы не понимаете. Рабочие меня любят, но боятся, вы вот ненавидите и совершенно незаслуженно обвиняете меня в том, в чем я не могу быть виновен. Но никто не задумывается о том, что ведь и у меня обыкновенная человеческая душа, что ведь и я такой же человек, как и другие люди, что и у меня такие же слабости, как и у других.
– Да через ваши слабости будут сотни убитых, неужели не ясно?
Гапон молчал. Помолчал и я, поглядел в окно и пожалел, что я не террорист – убить упрямую тварь и сорвать шествие. Или встряхнуть над пропастью, как Ленина. И снова проскочила мысль, что раньше я бы уже взбесился, а сейчас спокоен.
– Хорошо. Мы оставляем за собой право бороться против организации шествия, вплоть до изоляции руководителей Собрания.
– Если это угроза, то предупреждаю, что буду действовать только согласно моим убеждениям, – зыркнул Гапон исподлобья.
На том разговор и окончили.
Два дня после разговора с Гапоном прошли в лихорадочных попытках исправить или направить ситуацию и начисто разбили наши иллюзии о том, что мы контролируем процесс.
Рабочие пригороды трясло, на Выборгской и Петроградской сторонах, за Невской, Московской и далекою Нарвской заставами, на Васильевском и в Колпино шли собрания и митинги. Мы выдернули всех, кого только могли, и направили в отделы Собрания, пытаясь достучаться и объяснить, что шествие ничем, кроме стрельбы и убитых, кончиться не может.
Но – бесполезно.
Гапон ездил по отделам и произносил речи о том, что нужно идти, причем не просто рабочим, а с женами и детьми, скотина такая, а если царь отдаст приказ стрелять – ну ничего, значит, нет больше у нас царя. Прямо слышалось в этом бессмертное «А бабы новых нарожают».
