Переночевал я в конторе и с утра засел за стол с принесенной еще вчера картой Питера, а вскоре начали звонить телефоны.
Рабочие тысячами собирались у отделов, по всему городу буквально лагерем встали войска – с винтовками в козлах, с походными кухнями, с конными разъездами вокруг… Мосты в центр перекрыли, но соседние с нами Гренадерский и Сампсониевский были свободны, телефон работал без перебоев… «Мосты, банки, вокзалы, телеграф, телефон» – внезапно всплыло в голове.
Часов в одиннадцать все пришло в движение.
– Гапон у Нарвской заставы! – прокричал дежурный. – Идет во главе, несут хоругви и транспарант «Солдаты, не стреляйте в народ!».
С этой минуты полчаса аппараты трезвонили без умолку.
– На Васильевском разгоняют нагайками!
– У Нарвских ворот стрельба!
– Шлиссельбургский мост – казаки с пиками!
– У Академии художеств топчут конями!
В полдень в открытые окна долетели ружейные залпы со стороны Петропавловки, минут пять спустя оттуда позвонил наблюдатель:
– У Троицкого моста стрельба! До сорока пострадавших!
Через полчаса вал сообщений начал затухать, шествия были рассеяны, но рабочие пробирались к Дворцовой площади мелкими группами, даже на лодках, вовсю работали перевозы через Неву у Смольного.
Еще через час я не выдержал.
– Я в центр, вроде все стихло, надо посмотреть, как там наши.
Наверное, Борис углядел у меня в глазах, что возражать бесполезно, и молча выделил двух провожатых из числа одетых «по-господски».
– Нет, господа хорошие, не поеду, у Троицкого побоище, стреляют, а ну как лошадь поранят! – первые два извозчика отказались, третьего уговорили аж за пять рублей довезти нас хотя бы до Марсова поля. Несмотря на его страхи, мы свободно проехали заслон пехоты и кавалерии на Литейном мосту – офицер осмотрел трех чисто одетых мужчин в перчатках и дал команду пропустить, так что мы уговорили извозчика довезти нас хотя бы до Садовой. Он высадил нас на углу Итальянской и умчался, нахлестывая лошадь.
Все было тихо, но лишь стоило нам тронуться в сторону Невского, как оттуда раздались залпы и сразу же крики, в просвет улицы было видно, как густеет празднично одетая толпа на проспекте, мелькают светлые рубахи и платья, и слышно, как нарастает возмущенный гул.
Когда мы добрались до Казанского собора, в сквере перед которым развевался белый флаг с красным крестом, бойня вспыхнула с новой силой.
От моста через Мойку слышались вопли, ржание лошадей, звон разбитого стекла и выстрелы. Несколько раз толпу прорезали кавалеристы, лупя наотмашь шашками, и в общей свалке было непонятно, плашмя они бьют или рубят. Крики на проспекте нарастали, толпа оттерла меня от провожатых.
– Хунхузы!
– С японцами не можете, с нами воюете?
– Псы! Сволочи!
– Помогите! Убили!
Казаки развернулись и ринулись обратно, в просвете отхлынувшей толпы стали видны лежащие на мостовой тела, брошенные картузы и женские платки и кровь, кровь, кровь…
На меня, считавшего верхом жестокости гуманный разгон, когда каждого за ручки-ножки несут в автозак и где максимум можно получить дубиналом по хребтине, вид убитых и лужи крови привели в состояние холодной решимости, и я полез за пистолетом…
Где-то на краю сознания пряталась мысль «Нет, нельзя, нельзя делать то, что делают они, иначе не будет никакой разницы».
Навстречу снова качнулась толпа, я успел заметить расширенные от ужаса зрачки бегущей навстречу женщины с залитым кровью лицом, меня ухватили за рукав и потащили в сторону памятника Кутузову.
– Пусти! Пусти! – пытался я вырваться, но резкий тычок в солнечное сплетение выбил из меня дыхание. Ловя ртом воздух, я опустился на подножие постамента и наконец углядел, что это мои провожатые.
– Вы уж извините, Сосед, но Крамер наказал вас в свалку не пускать.
Я обмяк.
Через пару минут отдышался, и мы наконец-то добрались до флага и сандружины, где, к моему удивлению, распоряжался Боткин.
Пострадавших несли и вели – по большей части обычную воскресную публику, пришедшую посмотреть, как будут вручать царю петицию. Вот и посмотрели, бога душу мать…
Чтобы забыться, я включился в работу на перевязочном пункте, пару раз приходилось отгонять от раненых наглых атаманцев (слава богу, что Боткин приехал в форме!), и к вечеру я уже мало чего соображал.
Раньше я представлял себе самодержавие больше по книжкам, эдакий бумажный тигр, дурилка картонная, и относился к его бурбонам с улыбочкой, как к туповатым, но исполнительным дурачкам, которые не видят очевидного.
А сегодня я ненавидел. По-настоящему, сильно, и даже начинал бояться, как бы эта лютая ненависть не закрыла мне светлую цель – делать революцию для людей, а не для того, чтобы уничтожить этих тварей.
Я поднял голову.
Неходячих пострадавших отправили в больницы, кто мог ходить – разошлись сами, мрачные дворники посыпали песком лужи крови и сгребали оставшийся после шествия мусор, войска вернулись в казармы…
Рядом, прямо на траве сквера, были сложены трупы в заляпанных кровью светлых летних рубахах и платьях, и плыл над городом тяжелый железистый запах.
