Митяй стоял в паре с толстым увальнем Борькой Полежаевым на втором этаже училища, где были выстроены на молебен все классы. Мелкий и совсем не солидный попик из соседней Антипьевской церкви, он же учитель закона божьего, вел торжественное мероприятие, которым открывается учебный год, сбоку дирижировал положенными песнопениями регент церковного хора.
Родителям на утешение, церкви и отечеству на пользу.
Пахло ладаном, в тело впивались застегнутые на все крючки и пуговицы отглаженные мундиры реалистов, затянутые поверх ремнями с латунными пряжками, но в рядах, несмотря на строгие взгляды и частые цыканья учителей, все равно шептались. И как было не шептаться – позади же было лето с его приключениями, которыми надо было срочно поделиться с товарищами, да еще какое лето!
Борька прямо подпрыгивал от нетерпения, и стоило тягомотине закончиться, да всем наконец перездороваться и дружески охлопаться, а то и дать тычка давно не виденному приятелю, сделал страшное лицо и зашептал:
– На перемене, за поленницей. Полная тайна! Никому ни слова!
Пацаны забожились.
Дождаться конца урока математики после такого захода было почти нереально, вся Митькина компания сидела как на иголках и со звонком рванула на улицу, в проход между училищем и домиком причта.
За дровником и каретным сараем был хорошо известный реалистам закуток, куда они все и набились, возбужденно гомоня.
– Ну, давай!
– Что там у тебя?
– Не тяни, перемена кончится!
Важный Борька оглянулся, шикнул, снова повторил «Никому ни слова!», раскрыл портфель и вытащил оттуда летнюю офицерскую фуражку, возможно, даже генеральскую.
– Ну, фуражка. И что? Таких двенадцать на дюжину, – нарочито небрежно протянул их коновод Виталька Келейников, но по глазам было видно, что завидует, еще бы, настоящая!
Борька надулся еще больше, но долго не выдержал и убил даже намек на разочарование:
– Великого князя Сергея Александровича!
– Иди ты! Самого???
– Как бог свят! – перекрестился Борька и значительно добавил: – У Никольских ворот подобрал, когда его бомбой разорвало.
Собрание ахнуло.
Виталька решительно забрал фуражку у Борьки, осмотрел и пустил по рукам. Про убийство великого князя знали все, еще бы такого не знать – дядю царя, московского генерал-губернатора взорвали прямо среди бела дня, убийцу по фамилии то ли Сафонов, то ли Сазонов, схватили на месте.
– Ты что, сам все видел?
– А то! – начал торопливо рассказывать Борька, размахивая руками. – Карета, два казака сзади, и вдруг от часовни человек! Как размахнулся, как кинул, как рвануло! Коляска пополам, казаков с лошадей скинуло, кучер аж запряжку перелетел! Мне уши заложило! Дымище, копоть! Гляжу – фуражка катится, я цап и за пазуху, пока никто не видел! И бежать! Домой притащил, а она внутри вся в крови, отмывать пришлось. Во, глядите, пораскинул великий князь мозгами!
Митьку при виде следов отмытого замутило.
Пацаны сдвинулись кучей над фуражкой, выдергивая ее друг у друга из рук и разглядывая со всех сторон, будто надеясь найти кусок от бомбы.
– Ладно, хватит, – Борька отобрал добычу и засунул ее в портфель, – на урок еще опоздаем.
Переход вел со второго этажа дома в узкий коридорчик училища между комнатой преподавателей и кабинетом Мазинга, и потому волей-неволей Митяй, пробегая утром по нему в классы, слушал обрывки разговоров. Иногда господа педагоги дискутировали слишком бурно, и приходилось проскакивать быстро, чтобы не попасть под горячую руку, или ждать на площадке перехода, если двери в учительскую были открыты.
В этом году говорили и спорили много, порой до крика.
Громко говорили о войне – поминали демарш генерала Гриппенберга, сдавшего командование армией из-за несогласия с Куропаткиным, отслеживали пункты, пройденные Второй тихоокеанской эскадрой по дороге на Дальний Восток, жаловались на бестолковое командование «генерала Назад»…
Несколько тише говорили о делах в стране – о страшной резне в двух кавказских губерниях, где схлестнулись армяне и бакинские татары, о стачках, погромах и даже восстаниях, а таких событий с каждой неделей становилось все больше.
– Однако, господа! Полмиллиона бастующих! – Митька узнал баритон учителя математики Грибова, раздавшийся сквозь полуоткрытую дверь учительской.
– Эка новость. После июльских событий в Питере хоть миллион забастуй, ничего особенного, – ворчливо возразил голос Феликса Брандта, преподавателя немецкого.
– Да у них в Питере черт-те что творится, слыханное ли дело, советник императора – спирит Низье Филипп, французский жулик!
– Тише, тише, господа!
– А сейчас носятся с каким-то Григорием, человеком божьим! Сущее мракобесие!
– Да-да, то ли дело у нас в Первопрестольной! – саркастически заметил Брандт. – Ни старцев, ни божьих людей, ни богомолиц, особенно в Замоскворечье.
