– Рад видеть, сударь! Простите великодушно, не признал. Где же ваш «Никотиновый слухач?» В Севастополе вы не выпускали его из рук…
Оба неестественно рассмеялись. Оба испытывали неловкость.
Забыв о пенсне – все равно стекла заледенели, – Шмидт окинул взглядом заснеженную пустошь, черную реку и зябко поежился. Дрожащей рукой достал из-за пазухи трубку. Мундштук скрылся в синеватых тонких губах. Некрасов улыбнулся – доктор, как всегда, и не подумал закурить. Верно говорят – привычка вторая натура…
– Я получил записку, – сказал он просто, как будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся.
– Записку? – брови Виталия Сергеевича сдвинулись к переносице. – Но… от кого? Зачем?
– Не имею ни малейшего представления, голубчик. Знаю только, что вы собираетесь скрестить шпаги с Мишелем Гуровым. Тут указаны время и место.
– Стреляться…
– Что-что?
– Я намерен с ним стреляться. Не фехтовать. Какой из меня теперь рубака? Вам ли не знать…
Помолчали.
Получив напоминание о том, что ждёт впереди, Некрасов помрачнел. Его взгляд потух, как свеча под медным колпачком.
Неловко усевшись на прибрежную корягу, он снова достал из кармана шинели свистульку. Шух, шух! Продолжил строгать. Его лицо выражало крайнюю степень задумчивости.
– Наверняка это сам Мишель, – наконец сказал доктор, шмыгая носом. Некрасов, казалось, не услышал. – Ему мало просто убить вас, голубчик. Непременно хочет сделать это при свидетелях. Так сказать, завершить месть!.. Вот только… я не знаю, что именно между вами произошло. И знать не хочу!
– Тогда зачем вы приехали?
Карл Генрихович поднял к небу седую бородку, в его голосе звучало достоинство:
– Чтобы быть рядом, когда всё это кончится.
Рука с ножом продолжала порхать над свистулькой. Она словно торопилась закончить работу. Шух, шух. Тёплые стружки падали в сугроб, их тут же накрывали пушистые хлопья снега.
Лошади, запряжённые в карету доктора, прядали ушами и нервно фыркали.
Виталий Сергеевич поднял лицо и немигающим взглядом уставился на Шмидта. Его губы слегка раздвинулись в улыбке. Так улыбаются тем, кто знает, чего ты хочешь, лучше, чем ты сам.
– Я не собираюсь убивать Мишеля.
– Нет?! – изо рта и носа доктора вырвалась струйка пара. – Но… тогда зачем вы здесь?
Некрасов пожал плечами:
– Чтобы он смог простить себя. А-а-а… вот и наш «енарал». Явился, не запылился! Или, как говорил мой покойный батюшка: «Помяни чёрта, он и появится».
– Вы хотели сказать, генерал, голубчик?
Некрасов кивнул, критически оглядывая свистульку. Его не интересовали ни приближающийся экипаж, ни метель, что надвигалась, словно стая голодных волков, ни выражение лица доктора. Решительно ничего.
Карета Мишеля остановилась рядом с упряжкой доктора. В лакированной крыше виднелся миниатюрный дымоход, сердито швыряющий в небо бесформенные клубы. Над Невой повеяло ароматом берёзовых поленьев. Форейтор спрыгнул с козел и открыл пассажиру дверцу.
Из бархатной тьмы вынырнул Мишель. Хотя нет! Внешний вид этого человека – мундир, лайковые перчатки, усы, пышные бакенбарды – не соответствовал юношескому прозвищу. Назвать столь солидного господина Мишелем не поворачивался язык. В эту минуту перед собравшимися стоял генерал от инфантерии, кавалер ордена «Станислава» первой степени – Михаил Петрович Гуров.
Генерал окинул взглядом собравшихся и слегка приподняв бровь:
– А! Если не ошибаюсь – Доктор Шмидт? И вы здесь… Рад встрече, милостивый государь.
Карл Генрихович с достоинством поклонился – вежливо и непринуждённо… Однако взгляд говорил об обратном. Старик не испытывал к его превосходительству ни тени симпатии.
– Эй, вы! – начальственный бас словно магнитом притянул к себе секунданта. – Все готово? Давайте живей, не то провозимся до обеда…
Генерал демонстративно не смотрел на Некрасова.
– Так точно-с! – отрапортовал молоденький поручик с тонкими, по-девичьи аккуратными губками. – Извольте убедиться, ваше превосходительство, барьер установлен на десяти шагах. Вон, видите сабельки… Лефоше отлично заряжены-с.
Доктор Шмидт почему-то тоже избегал встречаться взглядом с Виталием Сергеевичем. На душе скребли кошки – чувство, знакомое каждому. Вроде бы ты ни при чём, но отчего так тоскливо?
Чтобы не молчать, он спросил Гурова с плохо разыгранной любезностью:
– Почему вы… как это по-русски… задержались, ваше превосходительство?
Генерал раздражённо дёрнул ворот. Неестественно прямая, как лафет пушки, спина выдавала чудовищное напряжение. Голос, казалось, сохранял спокойствие, но наигранность была так очевидна, что даже самый посредственный актёр, каких толпами расплодилось на подмостках столичного Петербурга, сгорел бы от стыда.
– Погода, Карл Генрихович. Дорогу замело. Ещё чуть-чуть – и лошади не прошли бы. Но я здесь. Значит, всё согласно диспозиции.
С этими словами Мишель сбросил шубу, швырнул её в снег, как надкушенное яблоко, и, не оглядываясь, зашагал к месту дуэли.
Некрасов наблюдал за ним со смесью веселья и задумчивости. Сунув револьвер подмышку, он растёр озябшие ладони и двинулся следом.
Шмидт проводил соперников взглядом. Картина завораживала.