Виталий Сергеевич твёрдо решил: он не выдаст Гурова. Позволит сбежать. И тогда хоть на миг перестанет быть Мертвасовым…
Не вышло.
Едва Мишель оказался в руках следствия, как сразу же свалил вину на него. Подписал донос!
Как теперь жить? И зачем?
Ладно. Господь управит.
Хотя, впрочем, грех жаловаться на провидение.
Почти все из его полка, включая славного седоусого Митрофаныча – кстати, единственного, кто не издевался над разжалованным офицером, – легли в той низине. Разведка донесла: англичане оставили позиции – мол, у них передислокация. А дальше – бой барабанов. Горн. Хрусталёв выступил вперёд на своём знаменитом иноходце.
– Вперёд, Муромцы! Насыпьте англичанам перцу!
– Вперёд, Кострома! Задайте жару лягушатникам!
– Вперёд, туляки! Подпалите бороду турецкому султану!
Ну и…
Взрывы. Трупы. Кровь. Вороны. Маменька. Тятенька.
Запах мокрой травы и кадила. Басовитый голос батюшки. Слова причастия…
Когда над головой начали рваться снаряды, Некрасов перекрестился и прибавил шагу. Ладонь крепче стиснула ружьё. Позже рассказывали, что он, сам того не замечая, повторял одно и то же – снова и снова, по кругу:
Считалочку сочинил брат Андрюшка. Давным-давно… Он напевал её, когда Виталий боялся спуститься в погреб или впервые оседлать лошадку.
Некрасов смутно помнил, как его правую ногу чуть ниже колена пронзила боль – острая, раскалённая, хрустящая. Картечь…
Очнулся он уже здесь, в лазарете.
– Не спите, голубчик?
Голос доктора Шмидта вернул Виталия Сергеевича с небес на землю. Он говорил, как всегда, неторопливо и деловито.
– Решил навестить вас.
Некрасов машинально прикрыл ладонью обрывки несостоявшегося признания. Пытаясь скрыть слабость, он попробовал улыбнуться:
– Здравствуйте, Карл Генрихович…
Дыхание прерывалось, лицо покрылось испариной. Попытка сесть закончилась молчаливым поражением.
– Пора исповедаться, верно? Отторгнуть груз мальчишеских претензий… —негромко произнёс он, глядя в угол. – Я был несправедлив к вам всё это время.
Шмидт задержал взгляд на лице больного. Медленно достал из кармана трубку, но курить не стал.
– О чём вы, Виталий Сергеевич?
– Когда-то, кажется, целую вечность назад, я упрекал вас в панибратстве с солдатами. Говорил, это роняет честь офицера. А теперь… – он горько усмехнулся, – взгляните на меня. Соломенное чучело, лишённое всего: чина, звания, и даже права на добрую память…
Доктор мягко покачал головой, словно отгоняя эти слова.
– Тихо-тихо. Всё в прошлом.
– Правда? – Некрасов напрягся, чуть приподнявшись на локтях. – Тогда позвольте хоть раз побыть не солдатом, а человеком.
Он перевёл дыхание. Голос дрогнул:
– Не найдётся ли в карманах медицинского халата колоды карт? Или у кого-то из вас, ребята? Может, сыграем?.. Штоф, преферанс? Во что угодно, братцы!
По койкам прокатился одобрительный гул. Кто-то хмыкнул: «Свой человек!»
Но Шмидт не улыбнулся.
– Боюсь, у меня для вас плохие новости, – сказал он после паузы. – Антонов огонь глубоко проник в ткани. Рана неизлечима. И что хуже всего – у нас закончился эфир. Для анестезии используем шнапс… Как это по-русски? Ах да, водка!..
Виталий Сергеевич хотел ответить, но язык плохо слушался. Буквы не желали складываться в слова, мысли плыли, как в тумане. Он чувствовал, как ускользает сознание, и, словно насмехаясь над собой, прошептал:
– Жаль… не успею… сыграть…
Перед тем как погрузиться в блаженную, милосердную тьму, Некрасов явственно услышал голос брата:
– Прыг-скок…
Январь 1867 года. Окраина Петербурга.
В десяти саженях с хрустом остановилась карета. Лошади, ещё разгорячённые бегом, фыркали и били копытами. Скрипнула дверца – замёрзшая, слепая от инея, – и с подножки шагнул…
Нет, никакой это был не Мишель.
Некрасов не поверил глазам. Он только и успел, что широко перекреститься:
– Вы?!
Доктор Шмидт аккуратно стряхнул с цилиндра белую крошку и плотнее закутался в шубу. Будь Карл Генрихович моложе и здоровее, можно было бы сказать, что его лицо раскраснелось. Но возраст взял своё – щёки лишь слегка порозовели. Лоб немца напоминал исконно русскую гармошку, а кожа на шее висела складками, точно парчовый платок над Анненским крестом.
– Карл Генрихович?.. – Некрасов не мог скрыть удивления. Он был готов увидеть кого угодно: Мишеля, турецкого чёрта, исправника, что прибыл помешать дуэли – да что там! – самого государя-императора. Но только не старого друга.
Голос Шмидта напоминал шуршание наждачной бумаги, однако в нём по-прежнему звучала знакомая, совершенно неизгладимая ирония:
– А вы кого-то другого ожидали увидеть, голубчик? Не рады старому эскулапу, который столь искусно оттяпал вам ногу? Смотрю, она так и не отросла… Значит, операция прошла успешно, не так ли?