Рядовой Некрасов смотрел в потолок третий час кряду. Это занятие, как выяснилось, требует особого мастерства – не меньшего, чем, скажем, написание трактата о войне или уход за фикусом.
В лазарете он числился сравнительно недавно, всего ничего – неделю с хвостиком, но даже за это время успел понять: безделье в положении лёжа – настоящее искусство.
Порой Виталий Сергеевич настолько погружался в это занятие, что слова доктора Шмидта, сухие, как стерильный бинт, просто не доходили до его сознания.
А впрочем, так ли важно, что говорят на земле, когда витаешь в облаках? Можно сказать, что одной ногой ты на небесах, а другой – на больничной койке, причём первой, кажется, повезло куда больше.
Господи, что за бред?!
Кажется, эфир по рецепту Пирогова способен не только облегчать страдания, но и помрачать рассудок. Мысли путались, точно нитки в клубке у старушки, что вечно дремлет, уронив пенсне на грудь.
Ужасное состояние.
Однако кто знает – может быть, именно в таком состоянии приходят самые честные мысли? Искренность – плод сердца, а не разума. За окном, как всегда, грохотало. То ли канонада, то ли гроза. Но какая, в сущности, разница? Ставни скрипели на ветру, как ампутационная пила по кости.
За время, проведённое в лазарете, рядовой 14-го пехотного полка Некрасов насмотрелся всякого. В том числе – ампутаций: пальцев, кистей, рук, ног. Его собственная нога никак не заживала, вызывая всё большее беспокойство. На днях, перехватив тревожный взгляд доктора, он понял: дело неладно. Однако ни о чём не спросил – ни себя, ни его. Война, особенно события последних дней, научила главному: лишнее знание – верный путь в тартарары… В этот самый Тартар – древнегреческий ад, где души терзаются веками.
А если задуматься, что такое ад, как не вечные муки совести?
Душа, словно пронзённая картечью, тянула вниз… С каждым днём сердце сжималось сильнее. Следует высказать всё начистоту. О Гурове, о Бестужеве-Рюмине… обо всём. Только так можно сохранить остатки чести. Но кому? Кому доверить мысли, что могут свести в могилу раньше, чем гангрена?
Некрасов сел на постели и жестом подозвал сестру милосердия – милую Марию Афанасьевну. Казалось, она никогда не теряла доброжелательности – ни в часы отдыха, ни тогда, когда её пальцы были испачканы кровью и нечистотами, а по щекам катились слёзы.
Боже! Какой самоотверженной бывает наша Россия, если даже жёны чиновников и офицеров не остаются в стороне – служат в лазаретах, штопают и стирают бельё, готовят домашнюю еду… Да просто дарят улыбку…
– Будьте любезны, сударыня, принесите перо и бумагу, – попросил Некрасов и, смахнув со лба крупные капли пота, снова откинулся на подушку.
Уголки его губ искривились в горькой усмешке. Раньше он командовал целой ротой, а теперь не мог даже приказать себе оставаться в постели. Былую выправку с переменным успехом заменяли поддерживающие бинты.
– Вот, извольте, господин майор. – Разрешите вам помочь?
– Благодарю, Мария Афанасьевна, но я больше…
Некрасов не договорил. Он смотрел на молодую вдову, полную света и такта. Женщина во сто крат лучше мужчины! Ей совершенно неважно, майор он сейчас, рядовой, вольноопределяющийся или вовсе никто.
Как тут не вспомнить мудрость унтера Митрофаныча: «У бабы сердце – что печь: и греет, и пироги румянит!».
– Пишите, пишите… – сказала сестра милосердия. – Если что, я рядом. Вон там, за ширмой.
Оставшись в иллюзорном одиночестве, Виталий Сергеевич приступил к письму. Первая фраза получилась ровной и официальной:
Рука дрогнула. Бисер чёрных капель упал на простыню – туда, где сквозь ситец проступало карминовое пятно. Чернила – кровь совести…
Виталий Сергеевич скрипнул зубами. Пальцы судорожно сжали перо. Казалось, раз уж начал – пути назад нет. Нужно писать дальше.
Но он не стал.
Листок с хрустом разорвался и полетел на пол – в небытие. К чёртовой матери…
К чему теперь всё это? Он взял вину Мишеля на себя. Не мог иначе. Понимал: товарищ испугался и наломал дров. Очнувшись после первого залпа английской артиллерии, осознал, что с Бестужевым каши не сваришь… И…
Бац! Пуля тамизье разнесла поэту голову.
Мишель знал, сейчас прилетит новый снаряд, и хотел спасти тех, кто ещё мог идти. Не только свою шкуру, но и его, Некрасова. Однако просчитался. Слишком топорно для самоубийства. Да и психологически недостоверно. Такой человек, как граф Бестужев-Рюмин, не стал бы стреляться. Тем более из благородных побуждений. Не тот характер! Скорее, посулил бы деньги и протекцию за одну лишь попытку вынести его раненого в безопасное место.
Некрасов понимал: связи отца защитят его от худшего. А сказать правду – всё равно что самому затянуть петлю на шее друга.
Жаль его. Ведь не злодей, не леший какой-нибудь. Мелкий, трусливый – но человек. Жертва системы «европейских» ценностей. Проклятый французский штуцер – символ технического прогресса и эффективности – утащил беднягу на самое дно.