Виталий машинально проследил за линзами, что покачивались на ленточке. Из нагрудного кармана доктора торчал стетоскоп с резиновыми шлангами и янтарной трубкой. Такой цвет древесине придавало постоянное соприкосновение с табаком, до которого слуга медицины был большим охотником. В редкие минуты хорошего настроения называл прибор «Никотиновым слухачом».
– Неважно кто под скальпелем: солдат или генерал. Для доктора Шмидта каждый человек – пациент. И нет, герр Гуров, сей витязь не спит. Мы имеем дело с черепно-мозговой травмой, вызванной ударом тяжёлого тупого предмета по теменной части. При обстреле обрушился блиндаж. Проведём трепанацию. Я отпустил медбрата поспать. Сорок три операции подряд не могут не сказаться на самочувствии.
– Вообще-то мы шли сюда не за этим, – сказал Мишель.
Зевнув, он повернулся к Некрасову. В увлажненных от слез глазах читался вопрос: «Что, братец, сдюжишь?». Адъютант небрежным движением постучал себя ногтем по зубам. Виталий не удивился. Мишель еще при знакомстве поведал, дескать, всегда так делает прежде, чем приступить к тому или иному делу. Детская привычка. Однажды – лет в пять или шесть – взялся съесть яблоко да надломил резец. Забыл, что тот давно шатался и кровоточил. С тех пор всякий раз перед едой проверял, в порядке ли зубы. А к тридцати годам и вовсе: за что ни возьмется – раз! – и пальцем по зубам. Глупо, но поди отвяжись…
Доктор нацепил кожаный фартук:
– На гигиену полости рта нет времени, Гуров. Пропитайте бинт эфиром – вон та зелёная склянка, видите? Лейте. Гуще, обильнее. Феноменально! Закройте бедняге нос и рот. Некрасов, держите его за руки. Если придёт в себя, не дайте прикоснуться к открытому участку мозга. Иначе… как это по-русски? Зовсем покойник! Я-я…
Виталий Сергеевич поморщился. Он знал, доктор тридцать лет живёт в Петербурге и говорит по-русски лучше любого профессора. Нарочитая немецкость и косноязычие раздражали, особенно в сочетании с русскими идиомами.
Некрасов ослабил ворот. Запах эфира смешивался со свечной гарью, создавая удушливый туман.
Доктор Шмидт взял коронообразную пилу, откинул со лба лежащего волосы и быстрым движением сделал надрез. Звук проволочного лезвия о череп пробрал до мурашек. Казак не очнулся, но его тело выгнулось, словно хворостина в пламени костра.
Доктор ускорил движения. Вжух-вжух-вжух!
– Некрасов, голубчик, возьмите свечу и прижгите кровоточащие сосуды. Иначе инфекция убьёт пациента быстрее, чем пуля Тамизье. Натюрлих.
Виталия Сергеевича била дрожь. Пальцы сами собой сжались на запястьях раненного, да так, что побелели костяшки. Сегодня он пересилит себя. Пусть это будет искуплением за месяцы – нет, годы малодушия…
– Выдохните, голубчик, – сказал доктор, не переставая пилить, – нервы мешают вам сосредоточиться. Поверьте, задача не сложная. Всё получится.
Побледнев, Некрасов сделал потачку своему раздражению:
– На кону жизнь человека. Вас это хоть немного волнует?
– Волнение поможет его спасти?
– Нет, но…
– Тогда, с вашего позволения, я и дальше буду избегать сей очевидной оплошности, – Шмидт на мгновение поднял глаза и улыбнулся. – А теперь беритесь за свечу. Вон сколько крови. Нехорошо-с!..
Виталий повиновался, словно во сне. Он поднёс пламя к бордовой расселине, которая быстро разрасталась над переносицей.
Операционная наполнилась запахом горелой кости… Волоски белых поросячьих бровей вспыхнули и растворились в дымке, оставляя на коже обширные пятна.
Через окно-амбразуру донёсся звук канонады. Начался новый обстрел. Раненько! Обычно англичане давали второй залп лишь к обеду. Сегодня у них явно что-то не так…
Хирург не поднял головы, продолжая жуткие плотницкие движения. Вжух-вжух-вжух! Для него время, как всегда, остановилось.
Борясь с приступом тошноты, Виталий Сергеевич невольно вспомнил, как отец точно так же распиливал шкатулку погибшего брата. Это случилось в ночь, когда в дом изменника явились солдаты. За окном шипели факелы. Слышались команды: «Оцепить флигель! Примкнуть штыки! Перекрыть входы и выходы!»
Отец сделал всё, чтобы уничтожить лакированную шкатулку. Знал, в ней хранится компрометирующая переписка с Павлом Пестелем. Донышко коробочки хранило тайну. Не владея секретом – нипочем не откроешь, а прибегнешь к варварским методам, внутри сломается колба с чернилами. Наконец раздался треск… Письмо было уничтожено, честь семьи Некрасовых спасена. Однако Виталий так и не смог избавиться от чувства, будто брат не простил им предательства. Голос его навек умолк.
Бац!
На глиняный пол с омерзительным стуком упал фрагмент черепа. То, что виднелось внутри, напоминало овсяную кашу, густо политую малиновым джемом.
Лицо Некрасова приобрело зеленоватый оттенок.
В этот миг произошло событие, которое до конца жизни преследовало его в кошмарах. Пациент с нечеловеческой силой оттолкнул Виталия и Мишеля, выпучил глаза и сел. Оглядев своих мучителей, он бессмысленно захлопал ресницами. Его челюсти с хрустом сомкнулись. На бороду хлынула кровь.