Некрасов по-прежнему ошеломленно молчал. Перед внутренним взором вновь и вновь возникал сшитый железными скобами череп. Майор успокаивал себя тем, что ничего более шокирующего сегодня уже не случится. Это попросту невозможно!
Взяв курительную трубку, Шмидт прикурил от свечи и добродушно заметил:
– Вы, майн фройнд, очевидно, принадлежите к впечатлительному племени? У меня на родине про таких говорят: «жеребенок из хорошей конюшни». Решительно не понимаю, отчего вас величают Мертвасовым? Горячее сердце, острый ум. Как говорится, живее всех живых… Неужто виной свойственная вам нерусская прямота? Впрочем, не моё дело. Присаживайтесь, милостивый государь. Нет, вон туда – на стульчик. Итак, чем обязан? Дело пытаете или от дела лытаете?
– Во-первых, извольте говорить мне: «Ваше превосходительство». Мы в армии, а не на столичном суаре! – нахмурился майор. – Во-вторых, смею надеяться, Карл Генрихович, что вы в первый и последний раз залепили мне пощечину. Понимаю, врачебная помощь и всё такое, но впредь я не потерплю этаких фортелей… В-третьих, отчего столь панибратски держитесь с нижними чинами? Медбрата разве что не облобызали. Мне докладывали, будто доктор миндальничает с раненными. Честно скажу, не верил. Теперь вижу, что зря. Право, нехорошо. Подрываете офицерский авторитет. Вы – человек чести, так извольте следовать высокому званию. И, в-четвертых, потушите свою паршивую свечу, пока она вконец меня не ослепила!
Доктор улыбнулся и едва заметно покачал головой, пустив к потолку облако табачного дыма.
Вернувшийся слух, будто живая тварь, стремился наверстать упущенное: Некрасов морщился от кашля и стонов раненых. В коридоре голос сестры милосердия уговаривал потерпеть некоего Митеньку. Нельзя, мол, водицы, милый, она для вас яд…
– Вы видите у этих бедолаг ружья, майн фройнд?
– Простите? – удивился Виталий Сергеевич, забыв, что запретил обращаться к себе подобным образом.
– Бац! Бац! – Вынув изо рта трубку, доктор изобразил стрельбу: – Я спрашиваю, есть ли ружья у тех, кто занимает койки? Найн? Что ж, тогда, может, они стоят перед вами навытяжку? Тоже нет? Сказал Гурову, скажу и вам: для меня не существует солдат, только пациенты. А пациентам требуется доброе слово. Врач – тот же пастырь… Молитва и ободрение – вот истинное лекарство. Бог явил людям любовь, а не справедливость.
Некрасов побарабанил пальцами по стулу, на котором сидел, попробовал повернуться так, чтобы свет от свечи не бил в глаза. Не вышло.
Зубы доктора вновь сомкнулись на глиняном мундштуке, он сказал:
– Вы назвали меня человеком чести, однако не вполне справедливо. Я скорее человек совести. Субстанции, что велит, невзирая на политические взгляды и вероисповедание, латать тела и души людей. Горемык, что по зову сердца угодили в мясорубку… Тех, кто тешит себя военными триумфами, погружаясь в дремотное оцепенение и дурея от побед, словно кобра от дудочки заклинателя. Взять, к примеру, вас. Вы дарите государю-императору честь и шпагу, я же торгую сочувствием. Здесь у меня пациенты, понимаете? Не солдаты.
Виталий Сергеевич вскинул подбородок.
– Вздор! Солдат всегда остаётся солдатом. Хоть в шинели, хоть в больничной пижаме. Я не видел приказа об отставке, а вы? Перед нами давшие присягу воины. И они здесь отнюдь не в партикулярном качестве. Да и вы, к слову сказать, не земский лекарь. Повторюсь, извольте следовать уставу!..
Доктор промолчал. В бесцветных глазах отразилось пламя свечи.
Отчётливо слышалось, как с потолка капает вода. Кап… кап…
Желая разрядить обстановку, Некрасов водрузил на стол вручённый Мишелем пузырёк.
– Целебная микстура для штабс-капитана Гринёва. Он поступил к вам вчера. С осколочными ранениями. Коль лекарство останется – дайте и остальным. Не жалко.
Шмидт близоруко прищурился, поднёс склянку к глазам. Его губы расплылись в сардонической улыбке, трубка едва не выпала изо рта.
– Сие, голубчик, ни что иное, как «Алвум ординариум». Сиречь, вульгарное слабительное! В будущем, пожалуйста, внимательно читайте сопроводительный лист.
Майор вскочил. Щёки пылали от смешанного чувства стыда и гнева. Голос хрипел, словно прихваченный инеем:
– Господин полковой лекарь, извольте проводить меня к штабс-капитану.
Доктор вдруг осунулся. Лицо стало непроницаемым и серым, как камень. На нём застыла маска равнодушия. С подобным выражением учитель глядит на нерадивого школяра, которого невозможно выгнать из класса, ибо в жилах сорванца – августейшая кровь.
– Пятая кровать во втором ряду. Слева от двери. Но я бы не советовал, больного нельзя нервировать. Капитан принял сильное седативное средство. Ваш друг скоро умрёт. Тихо-мирно. Во сне. Это всё, что я мог для него сделать.
Некрасов едва не задохнулся, пальцы дёрнули ворот мундира:
– То есть как это – умрёт?!
– Как все нормальные люди, – пожал плечами доктор, пенсне закачалось на шнурке над самым краешком стола, – заснёт и не проснётся. Однако заснуть и умереть – столь же разные вещи, как лечь на перину и свалиться со скалы. В конечном итоге вы в обоих случаях оказываетесь в положении лёжа, но существует разница, не так ли?