– Но…
– Послушайте, господин майор, вооружитесь благоразумием! Ступайте к себе. Скажу капитану, что вы приходили. Не беспокойтесь: офицерская честь останется незапятнанной. Формальность будет соблюдена.
Глядя, как у майора запрыгала челюсть, Шмидт против воли смягчился:
– Право, Виталий Сергеевич, голубчик, ни к чему вам… Незачем, понимаете? Вы – хороший человек. Не нужно, чтобы Гринёв вас видел. Заподозрит неладное, занервничает. Я столько лет бился с костлявой старухой. Со страхом и болью, которые она несёт на плечах… Не тревожьтесь, он ничего не почувствует. Спокойно уйдёт в спасительную темноту, к тенистым аллеям рая. Где нет страданий земной жизни.
Доктор закашлялся. Вновь потянулся за табачным кисетом.
– Но ведь капитана всего лишь оцарапало! – Некрасов мешком повалился обратно на стул, в эту минуту явно предпочитая не присесть, а прилечь. – Я видел. Пара ссадин. Не более! Пустяки! Или… здесь кроется что-то ещё?
Карл фон Шмидт переставил свечу и открыл потайную ячейку бюро. Вскоре на столешнице красовались две налитые всклянь, то есть вровень с краями, оловянные стопки. Видя, что гость не испытывает к спирту ни малейшего интереса, доктор опорожнил оба сосуда единым духом, сказал:
– Либо вы провидец, либо я скрываю мысли хуже, чем предполагал. Верно подмечено: капитан умирает не от последствий вчерашнего обстрела. У него сепсис: заражение крови. Помните, полгода тому назад просил вас об одолжении? Умолял, чтобы полковник Хрусталёв выхлопотал для лазарета довольствие и медикаменты. Надеялся, сможете убедить, сделаете внушение. Но что вы тогда ответили?..
Некрасов сжал кулаки, в глазах подозрительно поблескивало:
– То же, что ответил бы и теперь: подайте прошение согласно уложению о делопроизводстве и субординации.
– Надо же, слово в слово! – удивился доктор, нацепив пенсне и с укором воззрившись на собеседника. – Письменные обращения мой помощник принимает по вторникам и четвергам, сказали вы. Всё будет хорошо, сказали вы. Да только что проку в бумажках… Русский человек, а не понимаете о собственной стране главного. Без протекции нет и оказии. И наоборот.
В этот миг в коридоре раздался крик. Эхом отразился от голых стен, разбух, словно брошенный в лужу бинт. Ему вторил голос сестры милосердия:
– Митенька, не трогайте свой живот, Христа ради! Вы только хуже делаете. Пятна всё одно не сотрутся – это пороховой ожог. Французские зуавы подкрались, когда вы стояли на часах и выстрелили в упор, понимаете?
Некрасов поднялся и, качнувшись, вышел вон. Подальше от надоедливой свечи, в блаженную тень коридора.
– Пойду, торопиться надо.
Дважды по пути к лестнице он натыкался взглядом на пустые кровати. О присутствии в них бывших пациентов напоминали забытые вещи: бритва, молитвенник, грязное белье. Всё это вызывало чувство одиночества. Сводило с ума.
С потолка, затянутого серебристыми нитями паутины, капала вода. Деловито. Равнодушно.
Кап… Кап…
Январь 1855 года. Севастополь. Передовая.
Виталий Сергеевич остановился в узкой и тёмной траншее перед входом в блиндаж, пытаясь разобрать тихий гул голосов. Беседовали трое: дежурный офицер по фамилии Уткин, Мишель и прибывший из Петербурга граф Бестужев-Рюмин – известный поэт и пройдоха. Уткин, вопреки фамилии, заливался соловьём, мол, добро пожаловать да милости просим. Постойте, господа офицеры, не спешите браться за подзорную трубу. Прежде чем приступить к изучению вражеских позиций, по заведённому в блиндаже обычаю, пригубите шампанского. За здоровье государя императора и в ознаменование победы русского оружия.
Одобрительные восклицания заглушил хлопок пробки.
Покачав головой, Некрасов взглянул на часового. Тот откровенно позевывал. Видно, наблюдательный пункт регулярно посещают высшие чины: курят сигары и трубки, звенят бокалами. Обычное дело.
– Чегой-то расшумелись, – лениво сказал он. – Хорошо только одна бутылка, а то была б морока…
Затем, разглядев, что перед ним офицер, щелкнул каблуками, вытянулся во фрунт. Виталий сделал успокоительный жест: вольно. Он и впрямь выглядел как нижний чин, поскольку накинул поверх эполетов солдатскую шинель. Так предписывала инструкция. Идешь на передок – не выделяйся. Вражеский снайпер приспособился зажимать в тисках винтовку и без промаха бить русских офицеров и священнослужителей.
Маскарад сыграл с Виталием злую шутку.
Когда шли извилистыми траншеями к наблюдательному пункту, наткнулись на группу санитаров, что выносили раненых с поля боя. Они приняли Некрасова за вольноопределяющегося, вцепились в рукав: «Выручай, братец, ишь сколько наших покрошило!»
Бригадам эвакуации, как всегда, не хватало рук.
Пару дней назад майор пожал бы плечами да отвернулся, чтобы не видеть истерзанных тел. А тут, к собственному удивлению, стиснул зубы, взвалил на плечи посеченного осколками унтера. После участия во вчерашней трепанации он видел не раненых, а нуждающихся в помощи людей. Как пройти мимо?
Спутникам крикнул, дескать, ступайте, господа, встретимся в блиндаже.