– Гуров, чёрт бы вас побрал! – закричал доктор, утратив былое спокойствие. – Из-за вас он откусит себе язык. Эфир! Больше эфира… Смочите тряпку и закройте ему дыхательные пути! Живей, живей! Едрёна мать…
Когда пациент вновь обмяк, Карл фон Шмидт извлёк из-за ворота сорочки нательный крест и приложился к нему губами.
– Выноси, Царица Небесная…
Виталий Сергеевич знал, когда-то давно, ещё в 1812-м, доктор пришёл в Россию с армией Наполеона. Получил ранение и угодил в плен, но в конце концов ему повезло. Благодаря дочери смоленского купца обрёл телесное и духовное исцеление. Она-то и подарила пригожему немцу крестик. Иноземное сердце вспыхнуло любовью. Вспыхнуло и погасло. Девушка умерла от грудной жабы через год после свадьбы.
Майор Некрасов схватил раненого за руки и держал до конца операции. Он вслушивался в пушечные выстрелы за окном и думал, нет в людях никакого секрета. Ни в физиологическом смысле, ни в духовном. В первом случае каждый состоит из плоти и крови. Во втором все мы – открытая книга. Книга, где добродетель белых листов мешается с чернильными кляксами зла и порока. Вопрос лишь в пропорции.
Канонада стихла. Навалилась мучительная тишина. Стало возможно различить сиплое дыхание доктора, его привычное бормотание.
– Всё, – заключил он, – жить будет. Возможно, даже говорить. Спасибо, голубчики. Виталий Сергеевич, не угодно спирту? На вас лица нет.
Прежде чем Некрасов успел ответить, раздалось бряцание сапог по винтовой лестнице. Кто-то спускался в лазарет. И не просто спускался – бежал.
Виталий Сергеевич устало вздохнул. Кого ещё принесло?! Прыгает через две ступеньки, торопится… Ясно, сейчас судьба преподнесёт очередную шкатулку с секретом.
Эта мысль его разозлила. Судьба, шкатулки – чушь. Ни черта это всё не значит. Ни черта!
Январь 1855 года. Севастополь. Лазарет.
Отец любил повторять: «Если к тебе приблизился глухой, стало быть, не расслышал, что его не звали».
Виталий Сергеевич не подозревал, что когда-нибудь попадёт в подобную ситуацию. Притом не метафорически!
Спустившийся во тьму лазарета вестовой что-то говорил, Некрасов не мог расслышать, что именно, и силился подойти вплотную.
Видел, как молодой человек в высоком кивере вытянулся в струнку. Видел, как пылают его глаза, как открывается рот, но… Не смог разобрать ни слова.
Поведение вестового не вызывало сомнений – он явился по приказу полковника. Срочное поручение для майора Некрасова. Как пить дать! Но какое?..
Господи, куда пропал слух? По спине пробежала ледяная струйка. Неужто турецкие ядра вручили ему излюбленный, привычный русскому солдату дар – контузию?
Наконец вестовой, не выдержав странного поведения майора, дёрнулся и отступил на шаг. Белесые брови недоуменно поползли ко лбу.
Кто-то мягким, но непреклонным движением тронул Некрасова за плечо, увлёк в полумрак чулана. Узкий и тёмный. Гостеприимный, как волчья пасть.
Прижав ладонями уши, майор покрутил головой. Больничная койка, облупившиеся стол и стул. Тут же письменное бюро с массивной столешницей и надстройкой, обитой дорогой телячьей кожей. Что за диковинное сочетание? Роза на помойке…
Где он оказался? Должно быть, в кабинете доктора Шмидта. Уж больно едкий запах порошков, пилюль и притираний.
Ага. Вот и хозяин. Запалил свечу, задал какой-то вопрос.
Но поборник каллиграфии и непримиримый борец с кляксами был не в состоянии воспринимать что-либо из-за охватившей его паники и ужаса. Задрожал всем телом, по чисто выбритому лицу потекли слёзы.
Как всегда в затруднительных обстоятельствах, доктор действовал решительно и быстро. Не задумываясь, прибег к старинному рецепту: «Ничего так не приводит в чувство, как затрещина». Шмидт отвесил Некрасову звонкую оплеуху, и тот сразу перестал трястись и всхлипывать.
И – о чудо! – к майору вернулся слух.
– Оклемались, голубчик? – на губах доктора заиграла снисходительная улыбка. – Не тревожьтесь. Сие есть шок. Случается со всеми хирургами после первой операции. Механизм сохранения разума. Сознание ныряет в блаженную тень, словно в прорубь. Да-с. Что до вестового, он явился не по вашу душу. Полковник Хрусталёв вызвал к себе Мишеля. И, по-моему, наш почитатель лягушатников был счастлив удрать отсюда к чёртовой матери.
При упоминании проруби Виталий Сергеевич вздрогнул. Он прикрыл глаза руками и провел от переносицы к вискам.
Доктор ткнул пальцем в потолок, словно указывая на поднявшегося адъютанта.
– Не понимаю, что вас связывает с этим спесивым фанфароном! Он ведь только и способен, что громыхать ножнами по паркету или торчать при полковнике да браво пучить глаза. Только храбрости в этом взгляде не больше, чем рублевых ассигнаций на берёзе.
В дверь постучали.
Медбрата, сунувшегося было доложить о своем пробуждении и готовности к дальнейшей работе, доктор одарил улыбкой, тронул за плечо. Ступай, дескать, голубчик… Подчинённый с поклоном удалился, и офицеры остались в казенном помещении наедине.